Анализ в крови горит огонь желанья пушкин

Анализ в крови горит огонь желанья пушкин

Глава VIII. «В крови горит огонь желанья…» (Михайловское)

Сельцо Михайловское. 1837 г.

9 августа 1824 года Пушкин прибыл в Псковскую губернию, в имение своей матери — Михайловское, наследственное владение Ганнибалов. Пушкины ютились в старом барском доме, одноэтажном, деревянном, на каменном фундаменте. Устраивал и обставлял дом в половине XVIII века самый грозный из Ганнибалов — прадед Пушкина Осип Абрамович. Настроение поэта было ужасное. Неудачные любовные связи в Одессе, попытки побега за границу, преследования графа Воронцова — все это резко ударило по психике поэта. И без того неустойчивая и возбудимая, она находилась на грани взрыва. Тем более, что за поступками и поведением поэта взялся наблюдать его отец, Сергей Львович, с которым у Пушкина были напряженные отношения.

В октябре между ними произошла резкое столкновение, о чем рассказывает сам поэт в своем письме к Жуковскому: «…отец, испуганный моею ссылкою, беспрестанно твердил, что его ожидает та же участь; Пещуров, назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить моему отцу должность распечатывать мою переписку, короче, быть моим шпионом…Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие…Наконец, желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно. Отец осердился…Отец призывает брата и повелевает ему не знаться с этим чудовищем, с этим выродком-сыном….Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю все, что имел на сердце целых три месяца…Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его «бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить».

Главная основа семейного раздора Пушкина с отцом коренилась в полной их отчужденности. П.. А. Осипова, отлично знавшая семью Пушкиных, верно заметила: «Причина вечных между ними несогласий есть страшная мысль, которая, не знаю от чего, вселилась с обеих сторон в их умах. Сергей Львович думает, и его ничем нельзя разуверить, что сын его не любит, а Александр уверен, что отец к нему равнодушен и будто бы не имеет попечения об его благосостоянии».

Семейная склока завершилась полным разрывом отношений отца и сына, и надолго. В сущности, у Пушкина никакого сближения с отцом и не произошло. Так продолжалось до поздней осени 1824 года, когда семейство Пушкиных уехало в Петербург, оставив Александра одного в Михайловском. Поэт остался один; его раздраженные нервы немного успокоились. Он писал своему одесскому знакомому Шварцу (9 декабря 1824г.): «Вот уже 4 месяца, как нахожусь я в глухой деревне — скучно, да нечего делать; здесь нет ни моря, ни неба полудня, ни итальянской оперы. Но зато нет — ни саранчи, ни милордов Воронцовых. Уединение мое совершенно — праздность торжественна. Соседей около меня мало, я знаком только с одним семейством и то вижу его довольно редко — целый день верхом — вечером слушаю сказки моей няни…» Этим семейством, с которым у поэта в дальнейшем завязались самые тесные отношения, была семья помещицы — вдовы Прасковьи Александровны Осиповой, жившей в селе Тригорское, в трех верстах от Михайловского.

За исключением  сына хозяйки, Алексея Николаевича Вульфа остальное население состояло из барышень и молодых дам. Настоящее женское царство, так любимое поэтом. Владелица поместья, двукратная вдова Прасковья Александровна Осипова, урожденная Вындомская, по первому мужу Вульф; ее дочери от первого брака — Анна Николаевна и Евпраксия Николаевна; ее падчерица —Александра Ивановна Осипова, ее племянницы — Анна Ивановна Вульф и Анна Петровна Керн — таков был состав этого женского «монастыря», если не считать обеих младших дочерей П А. Осиповой, бывших еще совсем маленькими девочками. Барышни то уезжали, то приезжали, но постоянно слышался щебет их провинциальной возни.

Усадьба Осиповых в Тригорском.

«Не одна хозяйка Тригорского, искренне привязанная к Пушкину, следила за его жизнью, — повествует П. Анненков, собиравший сведения о поэте, когда следы его пребывания были еще совсем свежи в Псковской губернии.— С живописной площадки одного из горных выступов, за которым расположено было поместье, много глаз еще устремлялось на дорогу в Михайловское, видную с этого пункта,— и много сердец билось трепетно, когда по ней, огибая извивы Сороти, показывался Пушкин или пешком, в шляпе с большими полями и с толстой палкой в руке, или верхом на аргамаке, а то и просто на крестьянской лошаденке. Пусть же теперь читатель представит себе деревянный длинный одноэтажный дом, наполненный всей этой молодежью, весь праздный шум, говор, смех, гремевший в нем круглый день с утра до ночи, и все маленькие интриги, всю борьбу молодых страстей, кипевших в нем без устали. Пушкин был перенесен из азиатского разврата Кишинева прямо в русскую помещичью жизнь, в наш обычный тогда дворянский, сельский быт, который он так превосходно изображал потом. Он был теперь светилом, вокруг которого вращалась вся эта жизнь, и потешался ею, оставаясь постоянно зрителем и наблюдателем ее, даже и тогда, когда все думали, что он плывет без оглядки вместе с нею. С усталой головой являлся он в Тригорское и оставался там по целым суткам и более, приводя тотчас в движение весь этот мир».

Но необходимо  отметить, что в первые месяцы пребывания в Михайловском Пушкин удалялся в Тригорское не потому, что его уж так влекло туда, а, скорее всего по причине тяжелых отношений с родителями. Он спасался в Тригорском от следившего за ним отца, и поэту, погруженному в свои думы и переживания, было не до молодых провинциальных барышень. Позже он постепенно привыкнет к их простому русскому быту, к их наивным подчас забавам и неуклюжему поведению. Когда его сексуальная агрессия вновь восстановится, Пушкин заведет романы почти со всеми, и с хозяйкой, и ее дочерью, и с племянницами и падчерицей. Но пока он скучает и смеется над ними в своих письмах.

«Бешенство скуки пожирает мое глупое существование…- жалуется Пушкин княгине Вяземской в октябре 1824 года. — Все, что напоминает мне о море, вызывает у меня грусть, шум фонтана буквально доставляет мне страдание; я думаю, что ясное небо заставило бы меня заплакать от бешенства, но слава богу: небо у нас сивое, а луна — точная репа. Что до моих соседей, то мне пришлось только постараться оттолкнуть их от себя с самого начала; они мне не докучают; я пользуюсь у них репутацией Онегина, и вот — я пророк в своем отечестве. Я вижу часто только добрую старую соседку, (П.А. Осипову — А.Л.)  слушаю ее патриархальные разговоры; ее дочери, довольно непривлекательные во всех отношениях, играют мне Россини, которого я выписал. Лучшего положения для окончания моего поэтического романа нельзя и желать, но скука — холодная муза, и поэма не подвигается». В декабре он пишет своей любимой сестре Ольге: «Твои троегорские приятельницы — несносные Дуры, кроме матери. Я у них редко. Сижу дома да жду зимы».

В черновой рукописи «Онегина» поэт вдоволь насмеялся над провинциалками:

Но ты — губерния Псковская,

Теплица юных дней моих,

Что может быть, страна глухая,

Несносней барышень твоих?

Ни тонкой вежливости знати,

Ни ветрености милых шлюх.

Я, уважая русский дух,

Простил бы им их сплетни, чванство,

Фамильных шуток остроту,

Пороки зуб,нечистоту,

И непристойность, и жеманство,

Но как простить им модный бред

И неуклюжий этикет?

Дни поэта проходили однообразно. Он, как Онегин, встав поутру, погружался   в холодную ванну и брал книгу или перо; потом садился на коня и скакал несколько верст, слезая, уставший ложился в постель и брал снова книги и перо; в минуты грусти перекатывал шары на бильярде или призывал старую няню рассказывать ему про старину, про Ганнибалов, потомков Арапа Петра Великого. В ситуации вынужденного бездействия Пушкина посещали грустные думы и воспоминания о прошлых любовных встречах — о прелестных дочерях генерала Раевского, об аристократичных и страстных иностранках Одессы — Собаньской, Ризнич и Воронцовой, наполнявших сердце поэта любовью и ревностью. Здесь, в Михайловском, поэт узнал о смерти Амалии Ризнич, затем  получил сообщение, что у графини Воронцовой будет ребенок. Целая вереница вновь нахлынувших образов заполнила его сознание. Михайловское уединение дало возможность Пушкину осмыслить свою прежнюю жизнь, что-то принять, что-то отбросить, но прежнего отношения к действительности у него уже не было. Особенно по отношению к женщинам.

«Платоническая» влюбленность и создание некоего идеала добродетельной девы, бурная и  ревнивая страсть, истощающая телесные и душевные силы — все это поэт хочет забыть, как бы упрятать в глубь подсознания, и начать новую жизнь. Что-то   перевернулось у него в душе. Сексуальная агрессивность снизилась, пыл охладел, пора юношеских влюбленностей и страданий закончилась. Рассудок поэта взял вверх над сердцем. Истерия Пушкина вошла в спокойное русло. До поры до времени, но пока он сам признается в произошедших изменениях, да еще поэтически:

В начале жизни мною правил

Прелестный,хитрый, слабый пол;

Тогда в закон себе я ставил

Его единый произвол.

Душа лишь только разгоралась,

И сердцу женщина являлась

Каким-то чистым божеством.

Владея чувствами, умом,

Она сияла совершенством.

Пред ней я таял в тишине:

Ее любовь казалась мне

Недосягаемым блаженством.

Жить, умереть у милых ног —

Иного я желать не мог.

То вдруг ее я ненавидел,

И трепетал, и слезы лил,

С тоской и ужасом в ней видел

Созданье злобных, тайных сил;

Ее пронзительные взоры,

Улыбка,голос, разговоры —

Все было в ней отравлено,

Изменой злой напоено,

Все в ней алкало слез и стона,

Питалось кровию моей…

То вдруг я мрамор видел в ней,

Перед мольбой Пигмалиона

Еще холодный и немой,

Но вскоре жаркий и живой.

*

Словами вещего поэта

Сказать и мне позволено:

Темира, Дафна и Лилета —

Как сон забыты мной давно.

Но есть одна меж их толпою…

Я долго был пленен одною —

Но был ли я любим, и кем,

И где, и долго ли?.. зачем

Вам это знать? не в этом дело!

Что было, то прошло, то вздор;

А дело в том, что с этих пор

Во мне уж сердце охладело,

Закрылось для любви оно,

И все в нем пусто и темно.

*

Дознался я,что дамы сами,

Душевной тайне изменя,

Не могут надивиться нами,

Себя по совести ценя.

Восторги наши своенравны

Им очень кажутся забавны;

И, право, с нашей стороны

Мы непростительно смешны.

Закабалясь неосторожно,

Мы их любви награду ждем,

Любовь в безумии зовем,

Как будто требовать возможно

От мотыльков иль от лилей

И чувств глубоких и страстей!

И далее поэт подводит итог своей жизни, оценивает ее и твердо решает начать новую жизнь, в которой «чувствительности» не будет места, а страсти уже не возмутят его холодную рассудочность:

Страстей мятежные заботы

Прошли, не возвратятся вновь!

Души бесчувственной дремоты

Не возмутит уже любовь.

Пустая красота порока

Блестит и нравится до срока.

Пора проступки юных дней

Загладить жизнию моей!

2.

С отъездом семьи Пушкин остался в Михайловском один, хотя хозяйством не занимался. Землей и мужиками ведал крепостной староста, Михаил Калашников. Усадьбой и домом занималась его старая няня, Арина Родионовна. Комнатка Пушкина была маленькая, жалкая. Полы, окна, двери, давно не крашенные, облупились. Обои оборвались.Стояли в ней простая кровать деревянная с двумя подушками, одна кожаная, и валялся на ней халат, стол был ломберный, ободранный; на нем он писал свои стихи, причем не из чернильницы,а из банки для помады. «Я один-одинешенек; — пишет поэт князю Вяземскому, — живу недорослем, валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни». (25 января 1825 г.).

Няня не только рассказывала поэту сказки и истории о жизни его предков, она создала вокруг Пушкина домашний уют, окружила его заботой и любовью. Ведь для Арины Родионовны он был не только барин, но и близкий ее сердцу воспитанник, за которым она умела ухаживать, не нарушая его привычек, как это делали отец и мать. Как ни странно, но ему никогда не было скучно с этой семидесятилетней неграмотной женщиной, которую он называл не иначе как «подругой».

А. Венецианов. Жница

Няня прекрасно понимала нервную натуру своего воспитанника, его беспокойную психику и обостренную сексуальность. Арина Родионовна отвлекала Пушкина от мрачных дум не только своими сказками и песнями. Она хозяйничала так же в девичьей, где сидели крепостные швеи — девушки от 14 до 27 лет. Шум, возня, смешки и разговоры, доносившиеся из девичьей, привлекали поэта. Ему необходима была разрядка. В зимнем одиночестве нетопленого барского дома эротическое внимание Пушкина потянулось через коридор в комнату няни, к пяльцам, над которыми мелькали руки крепостных рукодельниц, и избрало одну из дворовых девушек. Видимо, она показалась Пушкину достойной его постоянного вожделения.

Лицейский друг Пушкина, Пущин, навестил ссыльного поэта в Михайловском в январе 1825 года и подметил это увлечение поэта. После первых восторгов радостной встречи друзья обнялись и пошли в дом. Пущин вспоминает: «Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством, порожденным его исключительным положением: оно высоко ставило его в моих глазах, и я боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным замечанием. Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я, в свою очередь, моргнул ему, и все было понято без всяких слов. Среди молодой своей команды няня преважно разгуливала с чулком в руках. Мы полюбовались работами, побалагурили и возвратились восвояси. Настало время обеда. Алексей (человек Пущина — А.Л.) хлопнул пробкой, начались тосты за Русь, за лицей, за отсутствующих друзей и за „нее». Незаметно полетела в потолок и другая пробка. Попотчевали искрометным няню, а всех других хозяйской наливкой. Все домашние несколько развеселились, кругом нас стало пошумней, праздновали наше свидание».

Девушка эта, удовлетворяющая чувственность поэта, была Ольга Калашникова (имя это встречается в «Дон-Жуанском списке» Пушкина»), 19-летняя дочь приказчика села Михайловское, Михаила Калашникова.   В январе 1825 года он был назначен управляющим села Болдино, нижегородского имения Пушкиных, и отношения поэта с девушкой могли развиваться более спокойно. Страстный темперамент Пушкина, бешенство желаний, невероятные взрывы ревности — все это осталось позади. Никогда чувственная жизнь Пушкина не протекала в столь нормальных условиях, как в этот год — в 1825-й. Роман развивался в отсутствие отца, а покровительницей романа была, как указывает П.Е. Щеголев, конечно, няня поэта. Она жила в таком близком общении со своим воспитанником, что никак не могла не заметить, на кого направлены вожделеющие взоры ее любимца. Ее «простые речи, и советы, и укоризны, полные любви» утешали поэта.

«Сквозь обволакивающий ее образ идеалистический туман, — пишет П.Е. Щеголев, — видятся иные черты. Верноподданная не за страх, а за совесть своим господам, крепостная раба, мирволящая, потакающая барским прихотям, в закон себе поставившая их удовлетворение! Ни в чем не могла она отказать своему неуимчивому питомцу». «Любезный друг, я цалую ваши ручки с позволения вашего сто раз, и желаю вам то, чего и вы желаете…», — читаем в ее письме, которое писали под ее диктовку в Тригорском. Семидесятилетняя старушка любила молодежь, любила поболтать, порассказать о старине , не прочь была выпить бокал вина на молодой пирушке. Помните как писал поэт:

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей!

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей!

Конечно, только при покровительстве няни могла длиться связь Пушкина с молодой девушкой: старушка понимала бурную сексуальную натуру своего питомца, и в маленьком доме его желания не могли укрыться от ее внимательного взгляда.

В конце февраля в начале марта случилась история, которая, по всей видимости, имеет отношение к интимным делам Пушкина. Он писал в это время брату: «У меня произошла перемена в министерстве: Розу Григорьевну (экономку, назначенную матерью) я принужден был выгнать за непристойное поведение и слова, которых я не должен был вынести. А то бы она уморила няню, которая начала от нее худеть. Я велел Розе подать мне счеты… Велел перемерить хлеб и открыл некоторые злоупотребления… Впрочем, она мерзавка и воровка. Покамест я принял бразды правления». Конечно, воровство Розы играло последнюю роль, а главное—слова, которые Пушкин не должен был вынести, и обида няне». Поэт удалил нежелательную свидетельницу своего  романа. В доме остались сам барин, няня, и девушка.

Конечно, Пушкин вряд ли имел крепостной гарем, как его друг и напарник по амурным делам А.Н. Вульф, который ввел позже в своем имении право первой ночи. Но сексуальные отношения с Ольгой Калашниковой, а может быть и не только с ней — как -то не вяжутся с несколько напыщенной патетикой его «политических» стихов.  Описывая «крепостничество» в «Деревне» Пушкин восклицал:

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное судьбой,

Здесь барство дикое, без чувства, без закона

И труд, и собственность, и время земледельца.

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея;

Здесь девы юные цветут

Для прихоти развратного злодея…

Таким «развратным злодеем» оказался он сам. И как всегда бывало с поэтом, он искренно выражал в  стихах свои эротические переживания. Впервые он вступил в связь с девушкой, пусть и крепостной. До этого Пушкин общался со шлюхами и опытными в любовных делах женщинами. Соблазнение девственницы — это новый шаг в его сексуальной жизни. «В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь»,—признавался Пушкин Вяземскому:

Прогулки, чтенье, сон глубокий,

Лесная тень, журчанье струй,

Порой белянки черноокой

Младой и свежий поцелуй,

Узде послушный конь ретивый,

Обед довольно прихотливый,

Бутылка светлого вина,

Уединенье, тишина:

Вот жизнь Онегина святая…

Тема обольщения невинной девушки, вошедшая в обиход новых сексуальных вкусов Пушкина, описана им с интимными подробностями в «Сцене из Фауста». Фауст у Пушкина — герой скучающий и размышляющий: соблазнив молодую девушку, он, как известно, спокойно смотрел на ее гибель. В один из моментов благородных мечтаний Фауст вспомнил чистое пламя любви и чудесный сон первой встречи, но Мефистофель беспощадно разрушает иллюзию Фауста:

Не я ль тебе своим стараньем

Доставил чудо красоты?

И в час полуночи глубокой

С тобою свел ее?

Когда красавица твоя

Была в восторге, в упоенье,

Ты беспокойною душой

Уж погружался в размышленье

(А доказали мы с тобой,

Что размышленье—скуки семя),

И знаешь ли, философ мой,

Что думал ты в такое время,

Когда не думает никто?

Ты думал: агнец мой послушный!

Как жадно я тебя желал!

Как хитро в деве простодушной

Я грёзы сердца возмущал!

Любви невольной, бескорыстной

Невинно предалась она…

Что ж грудь моя теперь полна

Тоской и скукой ненавистной?..

На жертву прихоти моей

Гляжу, упившись наслажденьем,

С неодолимым отвращеньем…

Роман с Ольгой начался, по свидетельству Пущина, в январе 1825 года или даже в декабре 1824 года,и закончился беременностью девушки. Пушкину пришлось принять меры. В начале мая 1826 года поэт отправил подругу к князю Вяземскому, другу и приятелю, с следующей запиской: «Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чем написать, целое послание во вкусе Жуковского о попе,но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах. При сем с отеческой нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню, хотя бы в Остафьево. Милый мой, мне совестно ей-богу… но тут уж не до совести!»

Ответ Вяземского на это письмо последовал 10 мая, но не получив оный, поэт снова шлет новое послание, в котором спрашивает у Вяземского: «Видел ли ты мою Эду? Вручила ли она тебе мое письмо? Не правда ли, что она очень мила?» Пушкин решил избавиться от беременной девушки с помощью друзей. Его совсем не взволновала ее дальнейшая судьба. Да и зачем! Он был уже во власти новых увлечений, новых любовных интрижек. Вяземский оказался более рассудительным и порядочным. Он ответил:

«Сей час получил я твое письмо, но живой чреватой грамоты твоей не видал, а доставлено оно мне твоим человеком. Твоя грамота едет завтра с отцом своим и семейством в Болдино, куда назначен он твоим отцом управляющим. Какой же способ остановить дочь здесь и для какой пользы? Без ведома отца ее сделать этого нельзя, а с ведома его лучше же ей быть при семействе своем. Мой совет — написать тебе полулюбовное, полураскаятельное, полупомещичье письмо блудному твоему тестю, во всем ему признаться, поручить ему судьбу дочери и грядущего творения, но поручить на его ответственность, напомнив, что некогда волею божиею ты будешь его барином и тогда сочтешься с ним в хорошем или дурном исполнении твоего поручения. Другого средства не вижу, как уладить это по совести, благоразумию и к общей выгоде».

Пушкин внял советам друга. 27 мая он писал Вяземскому из Пскова: «Ты прав, любимец муз, —воспользуюсь правами блудного зятя и грядущего барина и письмом улажу все дело. Должен ли я тебе что-нибудь или нет? Отвечай. Не взял ли с тебя чего-нибудь мой человек, которого я отослал от себя за дурной тон и за дурное поведение?»

Пушкин называет Ольгу Калашникову именем героини поэмы Баратынского «Эда», которая была напечатана в 1825 году и очень понравилась Пушкину. Сюжет поэмы был созвучен его чувствам и его связи. Эда Баратынского — финка, «отца простого дочь простая», блиставшая красой лица, души красой. Герой романа—русский офицер. Эда любит гусара, но боится его, боится ему отдаться. Поэма представляет собой психологическую историю обольщения Эды главным героем, который не любя, увлекает Эду к падению. «Что за прелесть эта Эда! — писал Пушкин Дельвигу 20 февраля 1827 года. — Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт—всякий говорит по своему. А описания финляндской природы! А утро после первой ночи! А сцена с отцом!— чудо!»

3.

Любовные отношения с крестьянской девушкой в тихом, уединенном домике, вернули Пушкина к прежнему ощущению сексуальной недостаточности. Истерический характер не позволял ему долго жить с одной женщиной. Недостаток разнообразия начинало тревожить поэта. Его «либидозная» энергия рвалась наружу и не находила применения своей мощи. Пушкину вновь нужно было испытывать страсть сразу к нескольким сексуальным объектам. Ближе к весне 1825 года поэт вновь зачастил в Тригорское, где ждала его женское царство различных возрастов. Можно было выбирать, а можно было и совмещать сразу несколько любовных увлечений. Осенью 1824 года поэт еще только проникался этой атмосферой мимолетных встреч: «Дела мои все в том же порядке, писал он брату Льву, — я в Михайловском редко. Annette (Вульф) очень смешна; сестра расскажет тебе мои новые фарсы… Я ревную и браню тебя,— скука смертная везде».

Тригорские барышни видели в Пушкине и его молодом брате потенциальных женихов. Поговаривали даже, что скорой женитьбе Пушкина на Евпраксии Вульф. Может поэтому сбежал поэт из этого цветника, что бы не обременять себя брачными разговорами и намерениями. «Платоническая» возня с милыми, но простыми девушками лишь возбуждала его «чувственность», не давая удовлетворения. Однако теперь, после удовлетворения своей чувственности со смиренной  Ольгой Калашниковой, которая по словам поэта, «послушная, как агнец полевой», Пушкин бросился в мир новых приключений. В конце концов, он  простил тригорским барышням все их недостатки и со всем примирился. По правде сказать они действительно были очень милы. Иначе, несмотря на всю скуку заточения, Пушкин вряд ли проводил бы так много времени в их обществе.

Прасковья Александровна Осипова. Рисунок Пушкина

А сама хозяйка Тригорского стала верным другом Пушкина с самых первых, томительных дней Михайловской ссылки и до последних часов его жизни. Поэт ценил в ней не только женщину, несомненно и искренно преданную ему. Он видел в ней также человека умного и образованного, человека со вкусом и убеждениями. П. А. Осипова была старше Пушкина лет на пятнадцать. «Она, кажется, никогда не была хороша собой, — вспоминает период ее молодости одна из ее племянниц, Анна Петровна Керн, — рост ниже среднего, гораздо, впрочем, в размерах; стан выточенный, кругленький, очень приятный; лицо продолговатое, довольно умное; нос прекрасной формы, волосы каштановые, мягкие, шелковистые; глаза добрые, карие, но не блестящие; рот ее только не нравился никому: он был не очень велик и не неприятен особенно, но нижняя губа так выдавалась, что это ее портило. Я полагаю, что она была бы просто маленькая красавица, если бы не этот рот. Отсюда раздражительность ее характера. Она являлась всегда приятной, поэтически настроенной. Много читала и училась. Она знала языки: французский порядочно и немецкий хорошо… Согласитесь, что, долго живучи в семье, где только думали покушать, отдохнуть, погулять и опять что-нибудь покушать.. большое достоинство было женщине каких-нибудь двадцати шести-двадцати семи лет сидеть в классной комнате, слушать, как учатся, и самой читать и учиться». В домашних отношениях Прасковья Александровна проявляла себя с довольно деспотической стороны: старших детей воспитала очень строго, хозяйством правила не особенно умело, но самовластно, а когда ревность или самолюбие ее бывали затронуты,—оказывалась способной к весьма крутым и решительным мерам.

Познакомился с ней Пушкин, конечно, еще в первое свое пребывание в Михайловском по окончании лицея, но оценил ее и дружески сошелся в августе 1824 г. После столкновения с отцом только ночевал дома, а все дни проводил в Тригорском. Осипова относилась к нему с неизменной заботой и лаской, она и ее семья скрашивали одиночество и хандру ссыльного Пушкина. И в последующие годы Осипова с радостной готовностью исполняла всевозможные поручения, которые давал ей поэт, проявляя по отношению к нему любовь и чисто материнскую нежность.

«С нетерпением ожидаю от вас вестей, — пишет Пушкин Прасковье Александровне летом 1825 года из Михайловского в Ригу, — пишите мне, умоляю. Излишне говорить вам о моей признательности».

«…Поверьте, — говорит он в другом письме от 8 августа 1825 г., — что на свете нет ничего более верного и отрадного, нежели дружба и свобода. Вы научили меня ценить всю прелесть первой».

«…Ваши письма приводят меня в восторг в такой же мере, в какой великодушные заботы ваши меня трогают. Не знаю, что ждет меня в будущем, но знаю, что чувства, которые я к вам питаю останутся навеки неизменными…» (11 августа 1825 г.)

Отношения Пушкина с Прасковьей Александровной были сложные, в них присутствовала и материнская нежность и страсть незамужней женщины к сексуально одаренной натуре поэта. Слишком многое остается недосказанным в дошедших до нас свидетельствах и документах. По словам  Анненкова: «П.А. Осипова была женщиной очень стойкого нрава и характера, но Пушкин имел на нее почти безграничное влияние».

Многие современники указывали на интимные отношения между ними. Психологически это вполне понятно. «Инцестуальный» образ матери постоянно преследовал поэта, и в трудную минуту он успокаивался в объятиях женщин, старше его по возрасту, которые любили его и могли дать ему двойное успокоение — душевное и сексуальное. В своем письме к П.В. Анненкову А.П. Керн  отмечает: «Это была далеко не пошлая личность — будьте уверены, и я очень понимаю снисходительность и нежность к ней Пушкина». Некоторые намеки на то, что Прасковья Александровна питала к поэту чувства более чем нежные, усматриваются и в «Дневнике» ее сына Алексея Николаевича Вульфа и в письмах ее дочери Анны Николаевны, безумно влюбленной в поэта. «Вчера у меня была очень бурная сцена с моей матерью из-за моего отъезда. — пишет Анна Николаевна в апреле 1826 года. — Она сказала перед всеми моими родными, что решительно оставляет меня здесь, что я должна остаться и она никак не может меня взять с собою, ибо уезжая устроилась так, чтобы оставить меня здесь. Если бы вы знали, как я опечалена! Я право думаю, как и А. К., что она одна хочет одержать над вами победу и что она из ревности оставляет меня здесь».

Из приведенного выше письма старшей дочери Осиповой мы видим, что Прасковья Александровна была по-женски увлечена Пушкиным и даже старалась всячески отстранить от него возможных соперниц. Прасковья Александровна действительно питала к Пушкину сильное чувство. С глубокой и искренней нежностью, она называет его «мой дорогой и всегда любимый Пушкин», «сын моего сердца». — «Целую ваши прекрасные глаза, которые я так люблю», — постоянно пишет она ему в письмах.

На протяжении десятка лет Пушкин и П.А. Осипова переписывались из разных мест и при разных обстоятельствах, и каждый раз в их письмах ощущаются искренние и доверительные отношения, поражающие ровностью, любезностью и дружеским участием к делам друг друга. При этом Прасковья Александровна проявляет исключительную заботливость о нем — устраивает его земельные и хозяйственные дела, тщательно исполняет его поручения, заботится о его доходах, дает ему практические советы и указания. Недаром в одном из писем она сообщает: «Я охотно сделаюсь вашей управительницей». Как бы извиняясь за невозможность постоянно видеться с ней и ее семейством, Пушкин в одном из писем (1830 год), говорит, что слово «всегда» «может быть лишь выражением и девизом» его чувств к ней и ко всему ее семейству.

Многое в письмах Пушкина к П.А. Осиповой свидетельствует о том, что он ценил в ней не только женщину ему преданную и искренне его любящую, но и человека образованного, умного, начитанного. Прасковье Александровне поэт посвятил несколько стихотворений. Это прежде всего знаменитый цикл «Подражание Корану», стихотворение «Быть может, уж недолго мне…» и одну из своих прелестнейших миниатюр, очень трогательную и поэтическую:

Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас,

Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья.

Каковы бы ни были интимные отношения между поэтом и Прасковьей Александровной, главное место занимала все-таки искренняя дружба. Глава многочисленной и разной по возрасту семьи, Осипова сумела создать в ней атмосферу культа Пушкина,  самого непосредственного и острого интереса к его творчеству и его личности. Это теплое, радушное, и даже восторженное любование великим поэтом помогало Пушкину перенести годы ссылки, скрасить угнетенное состояние его душевных сил. Вся семья старалась не только скрасить однообразную жизнь поэта, но и несколько утолить его сексуальную жажду, подарив ему частицу своей любви и чувственности.

Кроме пожилой Осиповой в Тригорском было много молодых, свежих барышень. О романах Пушкина с ними — да чуть ли не со всеми — рассказывают все биографы поэта. Это, прежде всего, дочери Прасковьи Александровны — двадцатипятилетняя Анна Николаевна, по словам П.Е. Щеголева, сентиментальная, тоскующая, страдающая, болтливая и неглубокая, с растрепанными височками, которые не шли к ее круглому лицу, — и пятнадцатилетняя Евпраксия, на глазах Пушкина расцветавшая из подростка в прелестную женщину, с тонкой талией, в золотистых кудрях на полных склонах белых плеч — любви приманчивый фиал, как назвал ее поэт. В сети неутомимого Пушкина попалась и девятнадцатилетняя падчерица П.А. Осиповой Александра Ивановна, Алина, девушка пылких чувств и легко возбуждающегося воображения,и одна из племянниц, Анна Ивановна, Нетти, нежная, томная, истеричная, и, наконец, другая племянница, Анна Петровна Керн, разведенная жена старого генерала, о которой столько было сказано и написано.

Все эти девушки Тригорского в разное время были влюблены в Пушкина. Однако поэт, выбирая одну из них как очередной сексуальный объект, не горел романтикой чувств, а как бы снисходя к их романтическим увлечениям, оставаясь холодным наблюдателем. Если попытаться внести хронологию в любовную историю Тригорского, то надо, кажется, разбить ее, по словам П.Е. Щеголева, на следующие периоды. Любовные фарсы, потехи падают на первый период — на 1824 год: больше смеха, чем пылких чувств. Нетти занимает воображение Пушкина в марте 1825 года, летом поэт без ума от Анны Керн, в начале 1826 года Пушкин влюбил в себя Анну Николаевну, летом 1826 года предметом невинных стихов стала Евпраксия, и, где-то посредине, «путешествие в Опочку и речи в уголку вдвоем» с пылкой и страстной Сашенькой Осиповой. Поэт влюблялся по очереди то в одну, то в другую, влюблял в себя некоторых из них, вел оживленную любовную переписку, писал много лирических стихотворений. В биографии поэта теплым и ярким солнечным пятном выделяется прославленное Тригорское с его милыми обитательницами.

Вы, любимицы златой моей зари,

Вы, барышни с открытыми плечами,

С висками гладкими и томными очами…

писал впоследствии успокоенный и насладившейся каждой их них Пушкин об этом замечательном цветнике девушек.:

Начав рассказ о романах, которые были у поэта почти со всеми юными особами, трудно придерживаться хронологического порядка. Но главное не в хронологии, а в том, каковы были интимные отношения поэта с девушками, каким образом Пушкин реализовывал свое новое кредо «цинического волокиты». В «Онегине» он фактически описал самого себя:

В красавиц он уж не влюблялся,

А волочился как-нибудь;

Откажут — мигом утешался;

Изменят — рад был отдохнуть.

Он их искал без упоенья,

А оставлял без сожаленья,

Чуть помня их любовь и злость.

Пушкин был истинным гением «в науке страсти нежной», и эту науку он не только применил в своих тригорских романах, но и передал молодому напарнику и последователю, а иногда и сопернику — Алексею Николаевичу Вульфу, сыну Прасковьи Александровны Осиповой от первого брака. В 1822 г. А. Вульф поступил студентом в дерптский (рижский) университет, а 1826 г. некоторое время жил в Петербурге, пристроиться на службу. В январе 1829 г. поступил в гусарский полк, принимал участие в турецкой компании и подавлении польского восстания, в июле 1833 г. вышел в отставку штабс-ротмистром. Пушкин сблизился с Вульфом в 1824 году, когда прибыл в Михайловское.

Художник А.И. Григорьев. Алексей Николаевич Вульф.1828 г.

Вульф в это время проводил летние каникулы в имении своей матери Тригорском. 19-летний студент, только что вступавший в жизнь, не мог не покориться обаянию личности Пушкина. Пушкину так же понравился веселый и непринужденный молодой человек. И если А.Н. Раевский был наставником поэта в «делах нравственных», то здесь все получилось с точностью наоборот. Поэт для студента стал образцом во многих отношениях и прежде всего оказался его учителем и наставником в « науке страсти нежной», в привычках и нравах любовного обхождения.

Изучение любовной науки не было только теоретическим, тут же происходили и практические упражнения при участии всех барышень Тригорского. Ученик ни в чем не отставал от своего учителя и даже успешно конкурировал с ним. Начав самостоятельную жизнь, он говорил себе, что он «напитан мнениями Пушкина и его образом обращения с женщинами». Чтобы понять характер отношений между поэтом и тригорскими девушками, лучше обратиться к «Дневнику» Алексея Вульфа, в котором подробно описана его интимная жизнь. В нем Вульф рассказывает с нескромными подробностями о многих своих романах.

«С этой стороны, — пишет П.Е. Щеголев, — дневник Вульфа произведение совершенно исключительное в русской литературе значение его для истории нравов, для истории любовного быта 20-х годов не подлежит сомнению. Любовные переживания Вульфа не были патологическими, они носят на себе печать эпохи и общественного круга, к которому он принадлежал. Если бы Вульф был исключением, то его дневник не представлял бы общего интереса. Но дело в том, что рядом с Вульфом и за ним стояли ему подобные, что в круг его переживаний втягивались девушки и женщины его общественной среды, что в этом общественном круге его любовные переживания не казались выходящими из порядка вещей. С этой точки зрения дневник Вульфа—целое откровение для истории чувства и чувственности среднего русского дворянства 1820—30-х годов».

Без «Дневника» Вульфа трудно было бы представить характер сексуальных отношений с женщинами и девушками в этой среде. И мы с полным основанием можем применить методику обольщения, использованную учеником Вульфом, к его учителю Пушкину. Как сказал Леонардо да Винчи: «Плох тот ученик, который не превосходит своего учителя». У Вульфа есть прямые свидетельства, которые дают нам в известной мере право на такое отожествление. Следуя советам Пушкина, Вульф всю свою жизнь стремился исключить живую страсть из своих увлечений. «Мне было бы приятно ей понравиться,—-записывал в дневнике Вульф,—но никак не желал в ней родить страсть: это скучно. Я желаю только явиться, занимать женщин, а не более: страсти отнимают только время, хорошо, ежели не имеют дурных последствий».

О сущности любовной практики Вульф делает следующее признание. Будучи уже в военной службе, Вульф приволокнулся за хозяйкой трактира. «Молодую красавицу трактира,—записывает он,— вчера начал я знакомить с техническими терминами любви; потом. по методу Мефистофеля (Пушкина — А.Л.,надо ее воображение занять сладострастными картинами; женщины, вкусив однажды этого соблазнительного плода, впадают во власть того, который им питать может их, и теряют ко всему другому вкус; им кажется все постылым и вялым после языка чувственности. Для опыта я хочу посмотреть,успею ли я просветить ее, способен ли я к этому. Надо начать с рассказа ей любовных моих похождений».

Вульф говорит, что Пушкин знал женщин, как никто, и женщина не могла отказать ему в своих ласках. У Алексея Вульфа, как и у Пушкина, было много романов со своими Тригорскими кузинами — причем он не доводил их до конца, но также не довольствовался и романтическими отношениями. Система его заключалась в том, чтобы «незаметно от платонической идеальности переходить к эпикурейской вещественности, оставляя при этом девушку добродетельной, как говорят обыкновенно». Вульф старательно следует советам Пушкина, которые заключались в том, что следует «постепенно развращать женщину, врать ей, раздражать ее чувственность». Вот как он описывает отношения свои с Лизой Полторацкой, своей кузиной., сестрой А.П. Керн: «Я провел ее постепенно через все наслаждения чувственности, которые только представлялись роскошному воображению, однако не касаясь девственности. Это было в моей власти, и надобно было всю холодность моего рассудка, чтобы в пылу восторгов не перейти границу, ибо она сама, кажется, желала быть совершенно моею и, вопреки моим уверениям, считала себя такою».

Подобные отношения у Вульфа были и со своей сводной сестрой Александрой Осиповой. Между прочим, такая практика сексуальных контактов была вызвана определенными моральными нормами русского дворянства той эпохи. Девушка должна была строго блюсти девственность до замужества, зато в браке, она могла иметь связи на стороне. (Кстати, в крестьянской среде было все наоборот — девка могла свободно гулять до замужества, но уж потом верность мужу считалась нерушимым законом). Именно такую практику пытался применить с Тригорскими девственницами вечно сексуально озабоченный Пушкин.

Евпраксия Николаевна Вульф (Зизи)

Осень 1824 года за внимание Тригорских барышень соперничали Пушкин, Алексей Вульф и Левушка, брат поэта. Все трое были молоды и полны энергией. Все трое любовались молоденькой, изящной, симпатичной и смешливой «Зизи» — так называли младшую дочь Прасковьи Александровны — Евпраксию Николаевну Вульф. Кокетничала она и со Львом, и с Александром, хохотала до упаду, забавно изображая из себя «хозяйку пиров», разливая по чашам серебряным ковшиком сваренную ею жженку. Вскоре после отъезда Льва Сергеевича из Михайловского, осенью 1824 года Пушкин писал ему шутливо: «Кстати о талии: на днях я мерился поясом с Евпраксией, и тальи наши нашлись одинаковыми. Следует из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила».

Осенью 1824 года поэт приглашает А. Вульфа, уехавшему в Дерпт, приехать на каникулы вместе с поэтом Языковом. Языков приехал и веселые «пирушки» вновь возобновились, непременным участником которых по-прежнему была «Зизи. В V главе «Онегина», написанной в 1826 году, есть строки:

…За ним строй рюмок узких,длинных,

Подобно талии твоей,

Зизи, кристалл души моей,

Предмет стихов моих невинных.

Любви приманчивый фиал,

Тот, от кого я пьян бывал!

В этих строчках запечатлены и шумные пикники, и пьяные пирушки и легкое увлечение молоденькой девушкой, которое впоследствии стало более интимным. Атмосфера «минутной влюбленности» была характерна для Тригорского той поры, наполненного барышнями, живущими беззаботной жизнью поместья средней руки. Всем известно, что нравы, быт и характеры обитателей Тригорского нашли отражение в романе Пушкина «Евгений Онегин». «Сами Тригорские барышни, — пишет Анненков, — считали себя прототипами героинь «Онегина»… Причем образ печальной Татьяны отождествлялся с Анной Николаевной, а бойкая и веселая Ольга — это Зизи, всеобщая любимица». Поначалу взор поэта обратился было на 15-летнюю Евпраксию Вульф (Зизи), но брачные разговоры несколько охладили его пыл. Она была почти на десять лет моложе Пушкина. Скорее всего,это было легкое увлечение, небольшой флирт, чуть возбуждающий, но вполне невинный. Избалованная ухаживаниями, она позволяла себе капризничать, рвала стихи, которые ей писали оба поэта. Пушкин сообщал брату: «Евпраксия дуется и очень мила»,—а самой ей писал:

Вот, Зина, вам совет: играйте,

Из роз веселых заплетайте

Себе торжественный венец —

И впредь у нас не разрывайте

Ни мадригалов, ни сердец.

Через полтора года после отъезда из Михайловского Пушкин прислал Евпраксии экземпляр только что вышедших четвертой — пятой глав «Онегина» с надписью: «Евпраксии Николаевне Вульф от автора. Твоя от твоих». Но дальше «чистого хмеля» и веселых пирушек, дальше простых дружеских, шутливо-влюбленных мадригалов не шли отношения поэта и обаятельной Зизи. Однако П.А. Анненков сообщает, что, по слухам, Пушкин был неравнодушен к Евпраксии Николаевне Алексей Вульф говорил М.И. Семевскому, что Пушкин был «всегдашним и пламенным обожателем» ее. Недаром ее имя идет в первом «Дон-Жуанском списке», сразу же после Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой. Любовь, вернее сказать, сильное сексуальное влечение к Евпраксии поэт испытал позже, когда закончилась его ссылка и он вернулся в Петербург.

Анна Ивановна Вульф (Нетти)

Другой прелестной девушкой, умной и образованной, была двоюродная сестра Евпраксии, Анна Ивановна Вульф. Пушкин обратил на нес внимание уже вскоре по приезде в Михайловское из Одессы. В марте 1825 г. он писал брату; «Я влюбился и миртильничаю. Знаешь кузину Анны Николаевны, Анну Ивановну Вульф? Ecce femina (Вот женщина)!». Вскоре он вступил с ней в нежную переписку, адресуя письма в Тригорское на имя подростка Евпраксии. Горячо любившая Пушкина Анна Николаевна Вульф весной 1826 г. с горечью писала ему: «Я была бы довольна вашим письмом, если бы не помнила, что вы в моем присутствии писали такие же, и даже нежнее, Анне Петровне Керн и даже Нетти». И в другом письме: «Получив мое письмо, вы восклицаете: «Ах, Господи, что за письмо, как будто от женщины!» и бросаете его, чтобы читать глупости Нетти». Увлечение Пушкина Нетти продолжалось года четыре, но не было серьезным. Как отмечал В.В. Вересаев, Пушкин приедет в деревню, увидит Нетти— и влюбится. Уедет—забудет.

Легкий флирт, поцелуи, ласки — все это раздражало конечно же девическую чувственность. Но дальше дело не шло. Пушкин по настоящему жил только с Ольгой Калашниковой и видно, иногда, позволял интимные отношения с П.А. Осиповой, которая только как год похоронила мужа и нуждалась в мужской ласке. Можно сказать, что в любовной жизни Пушкина наблюдалось некоторое затишье. Душа его жаждала более страстных отношений. Страсти, совмещенной с ревностью, женщины, принадлежащей другому, очарования порока — вот, чего не хватало поэту. Кого он мог сначала возвысить в своих стихах, а потом унизить, что бы получить еще более полное удовлетворение? Увы, обитательницы Тригорского не подходили для такой роли. Помог случай.

Поэт уже давно предвкушал общение с племянницей П.А. Осиповой — Анной Петровной Керн, в девичестве Полторацкой. Сведения о ней постоянно поступали к поэту через дочь Прасковьи Александровны, Анну Николаевну. Пушкин уже в мечтах представлял себе образ Анны Керн, как сексуальный объект, подсознательно привлекательный и вызывающий приятные и волнующие чувства. Если мы обратимся к воспоминаниям Анны Петровны, ее письмам к поэту, и, в особенности, к письмам Пушкина к Анне Керн, мы увидим такую огромную и страстную историю борьбы «чувствительности» и «чувственности», которой не встретишь во всей мировой истории любовных увлечений.

Воспоминания А. П. Керн о Пушкине в общем весьма правдивы и искренни; самое большее, она позволила себе кое-какие умолчания в наиболее щекотливых положениях. Нельзя ее винить за это, тем более что сексуальные отношения обычно прикрываются паутиной романтических вздохов и платонических историй. Анне Петровне Керн шел двадцать седьмой год, когда она приехала в Тригорское. В ее жизни уже много было различных приключений и любовных историй. Какая-то скандальная слава исходила от нее, и Пушкин не мог оставаться равнодушным к ней.

Анна Петровна Керн.Рисунок Пушкина

Анна Петровна родилась в Орле, в доме своего деда Ивана Петровича Вульфа. Ее мать, Екатерина Ивановна, приходилась сестрой первому мужу П.А. Осиповой, и сама была замужем за Петром Марковичем Полторацким. Будущая мадам Керн получила довольно беспорядочное воспитание. Родные с материнской стороны лелеяли и баловали ее. Напротив, отец—человек беспокойный, самодур и прожектер, много мудрил над нею.—«Батюшка начал воспитывать меня еще с пеленок,—рассказывала она впоследствии,—и много я натерпелась от его методы воспитания… Он был добр, великодушен, остроумен по-вольтеровски, достаточно, по-тогдашнему, образован и весь проникнут учением энциклопедистов: но у него было много забористости и самонадеянности. побуждавших его к капризному своеволию над всеми окружающими. Оттого и обращение со мною доходило до нелепости».

Детство Анны Петровны прошло частью в городе Лубнах Полтавской губернии, где ее отец состоял уездным предводителем дворянства, частью в Бернове — тверском поместье Вульфов. Здесь, еще совсем маленькой девочкой, она познакомилась и очень близко сошлась с Прасковьей Александровной и с ее старшей дочерью Анетой Вульф, своей ровесницей. «Анна Николаевна не была так резва, как я,— вспоминала Анна Петровна,— она была серьезнее, расчетливее и гораздо меня прилежнее… Но я была горячее, даже великодушнее в наших дружеских излияниях». С детства Анна Полторацкая приобрела чисто истерический характер, такой же как у Пушкина.

Психоаналитик Фенихель в основу истерического характера кладет те же противоречия, из которых развивается истерия. Рассматривая механизм развития истерии, следует ожидать, что проявятся свойства, «вырастающие из противоречия между сильным страхом перед сексуальными отношениями и не менее сильными, но подавленными сексуальными устремлениями». В «Анализе характера» другой психоаналитик, Вильгельм Райх, писал: «Кровосмесительные желания подавляются, но не замещаются догенитальными порывами, а, будучи бессознательными, сохраняют всю свою силу». Мы уже говорили, что на взрослые сексуальные отношения истерический характер переносит бессознательное детское отношение, в котором присутствуют элементы «эдипова» комплекса. Поэтому, первым объектом неосознанных сексуальных устремлений младенца-девочки является ее отец. Однако этот поток либидо направляется на взрослого мужчину только после полного установления у ребенка половой функции, то есть примерно в двух—трехлетнем возрасте. До того стремление к объекту идет на уровне инфантильного Эго с его сильными оральными, нарциссическими потребностями.

«В возникновении эдиповой ситуации, — отмечает А. Лоуэн, — многое зависит от роли отца в детстве и юности девочки. Строгий, деспотичный отец пробудит в малышке страх перед мужчинами. В таком случае не только будет подавляться сексуальное желание, но и гнев, возникающий в результате фрустрации, будет блокироваться, а позже тоже подавляться». Строгое воспитание отца, его оригинальное представление о понятиях добра и зла, а также выбор воспитательницы, воздействовало на подсознательные инстинкты молодой девушки. Анну воспитывала некая мадемуазель Бенуа, по традициям, выписанная из Англии.

Чтение романов сделалось любимым развлечением молоденькой девушки. «У нас была маленькая библиотека с г-жою Жанлис, Дюкре-Дюмениль и другими тогдашними писателями… Встречая в читанном скабрезные места, мы оставались к ним безучастны, так как эти места были нам непонятны. Мы воспринимали из книг только то, что понятно сердцу, что окрыляло воображение, что согласно было с душевной нашей чистотой, соответствовало нашей мечтательности и создавало в нашей игривой фантазии поэтические образы и представления». Как отмечает П.К. Губер, «педагогическая система mlle Бенуа дала достойные плоды. В Анне Николаевне Вульф безудержно развилась истерическая сентиментальность, а Анну Петровну инстинкты более здоровой и пылкой натуры увлекли впоследствии далеко по дороге галантных похождений».

В средине 1812 года П.М. Полторацкий взял дочь обратно к себе в Лубны. Здесь образование ее было совсем заброшено. «В Лубнах я прожила в родительском доме до замужества, учила братьев и сестер, мечтала в рощах и за книгами, танцевала на балах, выслушивала похвалы посторонних и порицания родных и вообще вела жизнь довольно пошлую, как и большинство провинциальных барышень. Батюшка продолжал быть строгим со мною, и я девушкой его так же боялась, как и в детстве».

Генерал Ермолай Фёдорович Керн

Когда Анне Петровне было тогда всего семнадцать лет отец выбрал для нее жениха, не спрашивая ее мнения и не заботясь об ее чувствах. «Тогда стоял у нас Егерский полк, — вспоминает А.П. Керн, — и офицеры его, и даже командир, старик Экельн, были моими поклонниками. Но родители мои не находили никого из них достойным меня. Но явился дивизионный генерал Керн,—начальник дивизии, в которой состоял тот полк,—и родители нашли его достойным меня, стали поощрять его поклонение и старческие ухаживания, столь невыносимые, и сделались со мною ласковы. От любезничаний генеральских меня тошнило, я с трудом заставляла себя говорить с ним и быть учтивою, а родители все пели хвалы ему. Имея его в виду, они отказывали многим, искавшим моей руки, и ждали генеральского предложения с нетерпением. Ожидание их продолжалось недолго. Вскоре после знакомства генерал Керн прислал ко мне одну из живших у нас родственниц с просьбой выслушать его. Зная желание родителей, я отвечала ему, что готова его выслушать, но прошу только не долго и не много разговаривать. Я знала, что судьба моя решена родителями, и не видела возможности изменить их решение… Его поселили в нашем доме и заставили меня почаще быть с ним. Но я не могла преодолеть отвращения к нему и не умела скрыть этого… Батюшка сторожил меня. как евнух, ублажая в пользу противного генерала, и следил за всеми, кто мог открыть мне глаза на предстоявшее супружество… Он употреблял всевозможные старания, чтобы брак мой не расстроился, и старался увенчать его успехом».

Ермолай Федорович Керн был грубым солдафоном. Типичный строевой военный тех времен, дослужившийся до генеральского чина, он был неумен, груб, постоянно курил, был откровенно злопамятен и примитивен. Семейная жизнь Анны Петровны с самого начала была противна ей и носила характер принуждения. В течение двух лет Анна Петровна много разъезжала, побывала в Киеве, в Москве, в Липецке и в начале 1819 года попала в Петербург, куда переехал ее муж. «Я приехала в Петербург,— рассказывает она,— с мужем и отцом, который, между прочим, представил меня в дом его родной сестры Олениной. Тут я встретила двоюродного брата моего Полторацкого, с сестрами которого я была еще дружна в детстве. Он сделался моим спутником и чичероне в кругу незнакомого для меня большого света. Мне очень нравилось бывать в доме Олениных, потому что там не играли в карты; хотя там и не танцевали по причине траура при дворе, но зато играли в разные занимательные игры и преимущественно в шарады». Именно здесь произошла первая встреча с Пушкиным. Видимо, судьба постаралась. Вот как рассказывает сама Анна Петровна об этом событии:

«На одном из вечеров у Олениных я встретила Пушкина, и не заметила его: мое внимание было поглощено шарадами, которые тогда разыгрывались, и в которых участвовали Крылов, Плещеев и другие… После этого мы сели ужинать. У Олениных ужинали на маленьких столиках, без церемоний и, разумеется, без чинов… За ужином Пушкин уселся с братом позади меня и старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами, как, например: «Est il permis detre aussi jolie!» (Можно ли быть такой хорошенькой). Потом завязался между ними шутливый разговор о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай. Пушкин сказал брату: «Во всяком случае в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у mme Керн, хотела бы она попасть в ад?» Я отвечала серьезно и несколько сухо, что в ад не желаю. „Но как же ты теперь, Пушкин?»— спросил брат. «Je me ravise, — ответил поэт, — я в ад не хочу, хотя там и будут хорошенькие женщины» Скоро ужин кончился, и стали разъезжаться. Когда я уезжала и брат сел со мной в экипаж, Пушкин стоял на крыльце и провожал меня глазами…»

Весной 1819 года генерал Керн получил служебное назначение в Дерпт, куда уехал с женой. Истерическая Анна влюбилась в какого-то егерского офицера, которого в откровенных письмах к своей тетке Ф. П. Полторацкой она называла сначала LEglantine (шиповник), то Immortelle (Бессмертник). Пошлые романтические чувства как бы заменяли в представлении молодой женщины ее формирующуюся сексуальность. Вскоре она забеременела от мужа, что привело ее в отчаяние.

«Что может быть горестнее моего положения?—жалуется она своей тетушке в одном из писем.—Не иметь около себя ни души, с кем бы могла излить свое сердце, поговорить и вместе поплакать. Несчастное творение я! Сам Всемогущий, кажется, не внемлет моим молитвам и слезам… Он т.е. Е.Ф. Керн, ее муж) обещал отпустить меня к вам, по усиленным просьбам моим, вскоре по приезде в Старый Быхов,—теперь опять отговаривается и хочет, чтобы я пробыла там до отъезда его в Петербург, что не прежде будет, как в конце октября». Анна Керн испытывает почти полное отвращение к своему мужу. Желание вырваться на свободу все сильнее укрепляется в ней. « Впрочем, — заканчивает она письмо, — это последнее время совсем заставило меня потерять терпение, и я бы в ад поехала, лишь бы знала, что там его не встречу. Вот состояние моего сердца».

Подсознательная сексуальность боролась в ней с подсознательным чувством боязни сексуальных контактов. «Инцестуальное» чувство к отцу, ненависть к старому и грубому мужу — все это вылилось в твердое намерение бросить его и начать устраивать свою личную жизнь. Анне Петровне удалось порвать с мужем и переехать к родителям и в Лубны. Она провела в Полтавской губернии несколько лет. В 1824 г. она была уже возлюбленной Аркадия Гавриловича Родзянко, полтавского помещика, эротического поэта и приятеля Пушкина.

Родзянко, весьма посредственный  стихотворец, был большим поклонником таланта последнего и передал свое поклонение Анне Петровне, которая постоянно переписывалась с Анной Николаевной Вульф и от нее узнала о приезде Пушкина в Михайловское. Немного спустя Анна Николаевна сообщила своей кузине, что Пушкин до сих пор помнит встречу в доме Олениных, которая оставила в нем сильное впечатление. Таким образом, мимолетно завязавшееся знакомство возобновилось снова, хотя только по переписке. Образ женщины, покинувшей мужа и живущей со своим любовником, постоянно тревожит поэта. Тригорские барышни, непосредственные, блеклые, несексуальные, не могут возбудить в Пушкине страстные чувства. Только униженная женщина, имеющая связь на стороне, желанна и может удовлетворить несколько охладевшие желания поэта. Как обычно, Пушкин начинает с унижения своей очередной жертвы. Переписываясь с Родзянко, он не преминул на словах, в который раз, высказать свое истинное, подсознательно оформленное отношение к своему «эротическому» идеалу.

«Милый Родзянко, — пишет поэт, -твой поклон меня обрадовал; не решишься ли ты, так как ты обо мне вспомнил, написать мне несколько строчек? Они бы утешили мое одиночество. Объясни мне, милый, что такое А. П. К…, которая написала много нежностей обо мне своей кузине? Говорят, она премиленькая вещь—но славны Лубны за горами. На всякий случай, зная твою влюбчивость и необыкновенные таланты во всех отношениях, полагаю дело твое сделанным или полусделанным. Поздравляю тебя, мой милый: напиши на это все элегию или хоть эпиграмму».

Называя А.П. Керн — вещью — Пушкин тем самым проявляет свои скрытые инстинкты презрительного отношения к сексуальному идеалу, сравнивая женщину, свободную в сексуальном отношении, с вещью, которую можно использовать, а потом, за выбросить ненадобностью. Далее поэт разбирает в иронической форме три поэмы — Родзянки, Баратынского и свою поэму «Цыгане», удивляясь, почему в качестве героинь этих поэм были выбраны простые девушки из низших сословий. « Ай да героини! — восклицает поэт — Ай да честная компания! Воображаю, Аполлон, смотря на них, закричит: зачем ведете мне не ту? А какую же тебе надобно, проклятый Феб? Гречанку? Итальянку? Чем их хуже Чухонка или Цыганка? П… одна — вые… их всех, т.е. оживи лучом вдохновения и славы». И дальше снова проявляет, как ни в чем ни бывало, свои интерес к Анне Петровне: « Если А. П. так же мила, как сказывают, то, верно, она моего мнения: справься с нею об этом». Родзянко медленно собирался для ответа и, если не Анна Петровна, то ждать Пушкину письма еще долгое время. Наконец  10 мая 1825 года они вместе состряпали Пушкину веселое и фривольное письмо:

«Виноват, сто раз виноват пред тобой, любезный, дорогой мой Александр Сергеевич, не отвечая три месяца на твое неожиданное и приятнейшее письмо. Излагать причины моего молчания и не нужно, и лишне: лень моя главною тому причиною, и ты знаешь, что она никогда не переменится, хотя Анна Петровна ужасно как моет за это выражение мою грешную головушку; но невзирая на твое хорошее мнение о моих различных способностях, я становлюсь в тупик в некоторых вещах, и, во-первых, в ответе к тебе. Но сделай милость, не давай воли своему воображению и не делай общее моей неодолимой лени; скромность моя и молчание в некоторых случаях должны стоять вместе обвинителями и защитниками ее. Я тебе похвалюсь, что благодаря этой же лени я постояннее всех Амадисов и польских, и русских. Итак, одна трудность перемены и искренность моей привязанности составляют мою добродетель: следовательно, говорит Анна Петровна, немного стоит добродетель ваша; а она соблюдает молчание знак согласия, и справедливо. Скажи, пожалуй, что вздумалось тебе так клепать на меня? За какие проказы? За какие шалости? Но довольно, пора говорить о литературе с тобой, нашим Корифеем».

Далее рукою А. П. Керн написано: «Ей-богу, он ничего не хочет и не намерен вам сказать (Насилу упросила). Если бы вы знали, чего мне это стоило! Самой безделки: придвинуть стул, дать перо и бумагу и сказать — пишите. Да спросите, сколько раз повторить это должно было. Repetitio est mater studiorum» (Повтореньемать ученья).

«Зачем же во всем требуют уроков, а еще более повторений?— продолжает Родзянко.—Жалуюсь тебе, как новому Оберону: отсутствующий, ты имеешь гораздо более влияния на нее, нежели я со всем моим присутствием. Письмо твое меня гораздо более поддерживает, нежели все мое красноречие.

Рукою А. П. Керн: «Je vous proteste qu’il n’est pas dans rnes fers…» ( Уверяю вас, что он мною не пленен). «А чья вина? — продолжает Родзянко. — Вот теперь вздумала мириться с Ермолаем Федоровичем: снова пришло давно остывшее желание иметь законных детей, и я пропал.—Тогда можно было извиниться молодостью и неопытностью, а теперь чем? Ради бога, будь посредником». Рукою А.П. Керн написано: «Ей-богу, я этих строк не читала!» «Но заставила их прочесть себе 10 раз. Тем-то Анна Петровна и очаровательнее, что со всем умом и чувствительностью образованной женщины, она изобилует такими детскими хитростями». Письмо заканчивается стихотворным гимном поэтическому дарованию Пушкина.

Поэт так же ответил стихотворением, причем настолько откровенным и фривольным по отношению А.П. Керн, что диву даешься. Это письмо было вручено красавице через месяц, когда она приехала в гости к своей тетке Прасковье Александровне.

Ты обещал о романтизме,

О сем Парнасском афеизме,

Потолковать еще со мной.

Полтавских муз поведать тайны,

А пишешь лишь о ней одной.

Нет, это ясно, милый мой,

Нет, ты влюблен, Пирон Украйны!

Ты прав: что может быть важней

На свете женщины прекрасной?

Улыбка, взор ее очей

Дороже злата и честей,

Дороже славы разногласной;

Поговорим опять о ней.

Хвалю, мой друг, ее охоту,

Поотдохнув, рожать детей,

Подобных матери своей…

И счастлив, кто разделит с ней

Сию приятную заботу:

Не наведет она зевоту.

Дай Бог, чтоб только Гименей

Меж тем продлил свою дремоту!

Но не согласен я с тобой.

Не одобряю я развода:

Во-первых, веры долг святой,

Закон и самая природа…

А, во-вторых, замечу я,

Благопристойные мужья

Для умных жен необходимы:

При них домашние друзья

Иль чуть заметны, иль незримы.

Поверьте, милые мои,

Одно другому помогает,

И солнце брака затмевает

Звезду стыдливую любви!

Пушкин никогда не отличался скромностью по отношению к женщине, а в этом письме он как бы нарочно иронизирует и надсмехается над поведением Анны Петровны. Перед его глазами стоял образ молоденькой, видимо, сексуальной молодой генеральши, доступной каждому и пикантной в постели. Но вот наступил момент встречи, который оказался настолько неожиданным для обоих, что простой адюльтер, на который рассчитывал поэт, приобрел какое-то благородное и поэтическое воплощение. Как отметил П.К. Губер, «гений чистой красоты проглянул под довольно банальными чертами легкомысленной барыни».

А.Деверо. Анна Петровна Керн

Керн приехала в Тригорское в средине июня, совершенно неожиданно для Пушкина. Она была в полном расцвете блистательной красоты своей и казалась всем выбившейся на свободу, рвущейся к любви женщиной. Прекрасные глаза ее смотрели с «терзающим» и сладострастным выражением, она кружила голову и Пушкину, и Алексею Вульфу и помещику Рокотову. Поэт целиком был захвачен любовью к ней. Это была на легкая, игристо-веселая любовь; она налетела, как вихрь — сложная, с самыми противоположными переживаниями.

Как произошла их встреча лучше пусть расскажет сама Анна Петровна: «Мы сидели за обедом и смеялись … Вдруг вошел Пушкин с большою, толстою палкой в руках. Он после часто к нам являлся во время обеда, но не садился за стол, он обедал у себя гораздо раньше и ел очень мало. Приходил он всегда с большими дворовыми собаками chienloup. Тетушка, подле которой я сидела, мне его представила; он очень низко поклонился, но не сказал ни слова: робость видна была в его движениях. Я тоже не нашлась ничего ему сказать, и мы не скоро ознакомились и заговорили. Да и трудно было с ним вдруг сблизиться: он был очень неровен в обращении , — то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, — и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту….Вообще надо сказать, что он не умел скрывать своих чувств, выражал их всегда искренно…Когда же он решался быть любезным, то ничто не могло сравниться с блеском, остротой и увлекательностью его речи…» Пушкин профессионально начал осаду новой своей жертвы, используя все приемы опытного волокиты. Поначалу явно выраженная робость, чтобы привлечь внимание уставшей от грубых ухаживаний красавицы. Затем наступает очередь усиления давления на женщину, используется весь арсенал средств — обаяние, остроумие, неровность настроения, любезность, даже некоторая дерзость в обращении. Пушкин как бы психологически прощупывал Анну Керн, стараясь понравиться, постепенно вовлекая ее в романтический разговор и возбуждая ее своим присутствием.

С этой первой встречи, в течение месяца, они виделись почти каждый день. Не переставая рассыпать перед красавицей каскады остроумия и шуток, Пушкин понимал, что внимание Анны Петровны он может привлечь, в основном, своим поэтическим талантом. «Однажды,— продолжает свой рассказ А. П. Керн,—явился он в Тригорское со своей большою, черною книгой, на полях которой были начерчены ножки и головки, и сказал, что принес ее для меня. Вскоре мы уселись вокруг него, и он прочитал нам своих «Цыган». Впервые мы слушали эту чудную поэму, и я никогда не забуду того восторга, который охватил мою душу. Я была в упоении, как от текучих стихов этой чудной поэмы, так и от его чтения, в котором было столько музыкальности, что я истаевала от наслаждения…

Через несколько дней после этого чтения тетушка предложила нам всем после ужина прогулку в Михайловское. Пушкин очень обрадовался этому,—и мы поехали. Погода была чудесная, лунная июльская ночь дышала прохладой и ароматом полей. Мы ехали в двух экипажах: тетушка с сыном в одном, сестра (Анна Николаевна Вульф). Пушкин и я—в другом. Ни прежде, ни после я не видела его так добродушно веселым и любезным. Он шутил без острот и сарказмов, хвалил луну, не называл ее глупою, а говорил: «Jaime la lune, quand elle eclaire un beau visage» (Люблю луну, когда она освещает прекрасное лицо). Хвалил природу и говорил, что он торжествует, воображая в ту минуту, будто Александр Полторацкий остался на крыльце у Олениных, а он уехал со мною. Приехавши в Михайловское, мы не вошли в дом, а пошли прямо в старый, запущенный сад, «Приют задумчивых дриад», с длинными аллеями старых дерев, корни которых, сплетаясь, вились по дорожкам, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника—вздрагивать. Тетушка, приехавши туда вслед за нами, сказала: «Mon cher Pouchkine, faites les honneurs de votre jarden a madam» (Дорогой Пушкин, будьте же гостеприимны и покажите госпоже ваш сад). Он быстро подал мне руку и побежал скоро, скоро, как ученик, неожиданно получивший позволение прогуляться. Подробностей разговора нашего не помню; он вспоминал нашу первую встречу у Олениных, выражался о ней увлекательно, восторженно и в конце разговора сказал: «Vous aviez  un air si virginal; nest ce pas, que vous aviez sur vous quelque chose, comme une croix». ( Вы выглядели такой невинной девочкой; на вас было тогда что-то вроде крестика, не правда ли).

На другой день я должна была уехать в Ригу вместе с сестрою Анной Николаевной Вульф. Он пришел утром и на прощание принес мне экземпляр II главы „Онегина», в неразрезанных листках. между которыми я нашла вчетверо сложенный лист бумаги со стихами:

Я помню чудное мгновенье…

и проч. и проч.

Когда я собиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него мелькнуло тогда в голове, не знаю…»

В этом известном всем стихотворении поэт выразил и историю своих встреч с А.П. Керн, начиная с далекого вечера у Олениных, и романтическое настроение, возникшее после вечерней прогулки, и чувственное влечение к очаровательной и кокетливой женщине. Банальное ухаживание с целью затащить в постель не отличавшуюся добродетелью молодую женщину переросло за этот месяц в бурную страсть. Он уже испытывал подобное в Одессе. Правда пыл его несколько поутих в деревенской глуши, но желание полового контакта породило по словам Анненкова, «мгновенный порыв». Этот порыв был настолько силен и ярок, переливаясь всеми оттенками чувств, что часть энергии «либидо», бьющей через край, воплотился в прекрасных, нежных, хотя чуть сумбурных поэтических строках. Пушкин весь пылал страстью, и его пламя все настойчивей возбуждало чувственность Анны Петровны. Взаимное сексуальное влечение двух истерических характеров вот-вот могло закончиться полным и всепоглощающим контактом.

Но тут вмешалась  Прасковья Александровна Осипова  и настояла на немедленном отъезде всего семейства, вместе с Анной Петровной, в Ригу. Анненков говорит, что Прасковья Александровна увезла «красивейшую из своих племянниц» «во избежание катастрофы». Ревнивая вспышка Прасковьи Александровны, которая воспользовалась случаем, чтобы устранить молодую и обольстительную соперницу, приоткрыли настоящие отношения между ней и Пушкиным. За предыдущие месяцы нежные чувства, питаемые стареющей женщиной к молодому, сильному в сексуальном отношении поэту, никак не проявлялись. И вот резкая вспышка ревности, которая имела веские основания. Пушкин настолько сильно увлекся Анной Петровной Керн, что, видимо, прекратил всякие интимные контакты с Прасковьей Александровной. Романтическая прогулка, о которой рассказывает Анна Петровна, состоялась 18 июля, а 19 числа Осипова-старшая уехала вместе с племянницей и старшей дочерью. Алексей Вульф должен был вскоре последовать за нею.

Пушкин остался в одиночестве, которое начинало уже сильно тяготить его. Однообразная сексуальная жизнь с крепостной красавицей давила на его психику. Необходимое ему разнообразие чувств и полового удовлетворения исчезло вместе с уехавшими обитательницами Тригорского. Остались только сильные эротические воспоминания, будоражившее его воображение. От них поэту трудно избавиться. Мысли постоянно возвращаются к Анне Керн. С кем бы он ни переписывался, обязательно упоминает о своей несбывшемся адюльтере.

Переписываясь с Прасковьей Александровной, он не может не упомянуть свое новое увлечение.: «Хотите знать, что такое mme Керн? У нее гибкий ум; она все понимает, она легко огорчается и так же легко утешается; она застенчива в манерах, смела в поступках, но чрезвычайно привлекательна». Видимо, ему очень хотелось поговорить с кем-либо о предмете своей страсти. Но с Прасковьей Александровной можно было касаться этой темы лишь весьма осторожно. Поэтому Пушкин выбрал себе более спокойную слушательницу, влюбленную в него Анну Николаевну Вульф. Письмо, написанное ей, по настоящему предназначалось для А. Керн, которой, и Пушкин это знал, ее чувствительная кузина непременно покажет его послание.

«Все Тригорское поет: не мила ей прелесть ночи, и у меня от этого сжимается сердце; вчера Алексей и я говорили 4 часа подряд. Никогда у нас еще не было такой долгой беседы. Угадайте, что нас вдруг так соединило? скука? сходство наших чувств? Не знаю, право. Каждую ночь я прогуливаюсь у себя по саду; я повторяю себе: она была здесь; камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе возле увядшего гелиотропа. Я пишу много стихов—все это, если угодно, очень похоже на любовь, но, клянусь вам, что никакой любви нет. Если б я был влюблен, то в воскресенье со мною сделались бы судороги от бешенства и ревности, а я был только слегка уколот. И однако мысль, что я для нее ничто, что, пробудив и заняв ее воображение, я только потешил ее любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее более рассеянной среди ее триумфов, ни более мрачной в дни печали; что ее прекрасные глаза остановятся на каком-нибудь рижском фате с тем же выражением, мучительным и сладострастным — нет, эта мысль для меня нестерпима; скажите ей, что я от этого умру; нет, не говорите ей этого: она будет смеяться над этим, восхитительное создание! Но скажите ей, что если в ее сердце нет ко мне тайной нежности, меланхолического, таинственного влечения, то я ее презираю, слышите ли? Да, я ее презираю, несмотря на все удивление, которое должно у нее вызвать это чувство, столь для нее новое… Проклятое посещение, проклятый отъезд».

Пушкин находился еще в состоянии любовного опьянения, и его неудавшаяся попытка соблазнения лишь усиливали его чувство, которое сопровождалось по обыкновению сильной ревностью, которую, как вы, наверно, догадались, поэт испытывал к своему товарищу по волокитству — Алексею Вульфу, рижскому студенту. Ревность эта имела веское основание. Вульф уже начал ухаживать за своею двоюродной сестрой и успел обаять ее, может даже более чем Пушкин — своей молодостью, приятной наружностью и несколько более холодным ухаживанием. Еще больше пугали поэта те новые знакомства, которые ожидали Анну Петровну в Риге.

Как женщина истерического характера, Анна Петровна была во власти поиска свежих чувств и сексуального удовлетворения. Такие женщины, как отмечает А. Лоуэн, бессознательно ищут обстоятельств, которые их возбуждали бы и увеличивали бы их внутреннюю заряженность. Именно так можно объяснить их кокетство, флирт. Подавленное желание мешает напрямую подойти к мужчине. Явно сексуальные жесты и мимика, включая легкое покачивание бедрами и игру глазами, служат для провоцирования мужчины на решительные действия. Дальнейшие взаимоотношения развиваются по типичной схеме, ведущей к подчинению и покорности женщины, поскольку именно к этому она и стремилась бессознательно с самого начала. Выказываемое ею иногда сопротивление подавляется силой.

«Под внешней покорностью, — анализирует поведение истерической женщины А. Лоуэн, — скрывается агрессивность, ведущая к сексуальной разрядке. Ухаживания мужчины должны залечить рану, нанесенную детскому нарциссизму девочки отцовским отказом принять ее сексуальное стремление к нему. Точно так же, как мужчина-невротик полагает свои действия завоеванием, женщина с истерическим характером считает такими же и свое поведение и его результаты. Покорность в сексуальных отношениях восстанавливает эдипову ситуацию, но в благоприятном для женщины варианте».

Анне Петровне как и Пушкину была свойственна двойственность осознания сексуальности. Либо романтическая любовь, либо сексуальная покорность. (У мужчины — сексуальная агрессия). Их невроз и состоял в антагонизме двух проявлений одного и того же эротического импульса. Этими же причинами объясняются те многочисленные любовные связи, которые сопровождали Анну Керн всю ее долгую и интересную жизнь. Ничего нет удивительного, что она благосклонно восприняла ухаживания Алексея Вульфа.

Через четыре дня, 25 июля, Пушкин пишет уже самой Анне Петровне: «Я имел слабость попросить позволения писать к вам и вы — легкомыслие или кокетство позволить это. Переписка ни к чему не ведет, я это знаю; но я не имею силы противостоять желанию получить хоть слово, написанное вашей хорошенькой ручкой. Ваш приезд оставил во мне впечатление более сильное и более мучительное, нежели то, которое произвела некогда наша встреча у Олениных. Самое лучшее, что я могу сделать в глуши моей печальной деревни, это постараться не думать более о вас. Вы должны были бы сами желать для меня этого, если б в душе вашей была хоть капля жалости ко мне,—-но ветреность всегда жестока, и вы, женщины, кружа головы кому ни попало, всегда бываете рады узнать, что чья-то душа страдает в честь и во славу вам. Прощайте, божественная, я бешусь, и я у ваших ног. Тысячу нежностей Ермолаю Федоровичу и поклон г-ну Вульфу. Вновь берусь за перо, ибо умираю от скуки и могу заниматься только вами,—Я надеюсь, что вы прочитаете это письмо тайком.—Спрячете ли вы его у себя на груди? Пришлете ли мне длинный ответ? Напишите мне все, что придет вам в голову, заклинаю вас. Если вы боитесь моей нескромности, если вы не хотите компрометировать себя, измените почерк, подпишитесь вымышленным именем, мое сердце сумеет вас узнать. Если ваши слова будут так же ласковы, как ваши взгляды, я, увы, постараюсь им поверить, или обмануть самого себя, что все равно.—Знаете ли вы, что, перечитывая эти строки, я стыжусь их сентиментального тона: что скажет Анна Николаевна? Ах, вы, чудотворка или чудотворица! Знаете что? — пишите мне!»

Оставшись наедине со своими любовными проблемами, Пушкин, однако, не впал в ревнивое отчаяние. Удивительно сочетание тона его писем к Анне Керн, таких блистательных, полных любви, страсти, остроумия, с той массой обыденных дел, которые он успел закончить в своем затворничестве. «Я в совершенном одиночестве: — пишет Пушкин в конце июня Н.Н. Раевскому, -единственная соседка, которую я посещал, уехала в Ригу, и у меня буквально нет другого общества, кроме моей старой няни и моей трагедии («Борис Годунов»); последняя продвигается вперед, и я доволен ею… Я пишу и думаю…Я чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития и что я могу творить».

Через посредство матери и друзей, главным образом Жуковского,— он хлопочет перед властями о разрешении въезда в столицу или, по крайней мере, о том, чтобы ему позволили отправиться в Ригу для операции аневризма. На самом деле в операции не было ни малейшей нужды (у поэта аневризма никакого не было, только варикозное расширение вен на одной ноге). Пушкин хотел попасть в Ригу лишь потому, что оттуда легче было бы пробраться тайком за границу. Таким образом мечты о побеге вновь овладели Пушкиным и казались теперь ближе к осуществлению, нежели когда-либо. Алексей Вульф, по словам Анненкова, сделался поверенным поэта в его замыслах об эмиграции. Он сам собирался за границу и предлагал Пушкину увести его под видом слуги. Забот было много, (по собственному выражению поэта в письме к Н.А. Полевому: «хлопоты всякого рода не давали ему покоя ни на минуту»), одиночество немного успокаивало, но какое-то постоянное чувство неудовлетворенной страсти без конца терзает его сердце и ум.

Пушкин постоянно направляет Анне Керн письма, в которых сообщает целый ворох новостей, читает ей мораль, рассыпает комплименты, выказывает ревность, но вряд ли большую и искреннюю любовь, как считала сама Анна Петровна, и некоторые восторженные пушкиноведы. А тем более со стороны мадам Керн речь не могла идти о всепоглощающей страсти. Романтическая любовь не зародилась в ее сердце, а сексуальное удовлетворение она получала от менее восторженных, менее профессиональных, но более нахальных и симпатичных мужчин. Однако поэт продолжал писать все новые и новые письма и непонятно, что толкало его на это, скорее всего психологическое переживание в воображении несостоявшейся победы и частично горечь от неудовлетворенного самолюбия. Все эти признаки проявляются в его письмах. Мы отметим их курсивом. Ведь все комплименты, которые раздаривает поэт Анне Петровне, настолько безупречны и выражены в столь явно усилительной форме, что не могут быть искренни, идущими от сердца. Этот роман в письмах создан сочетанием холодного рассудка соблазнителя и стихающей страстью влюбленного юноши. В нем сильно выражены так же и подсознательные «инцестуальные» особенности восприятия женщины, которую поэт хочет заполучить в качестве любовницы, ибо она соответствует его «эротическому» идеалу.

Пушкин получил ответ А. П. Керн около 14 августа и немедленно вновь написал к ней: «Я перечитываю ваше письмо вдоль и поперек и говорю: милая! прелесть! божественная!.. и затем: ах, мерзкая!—простите. прекрасная и нежная, но это так. Нет никакого сомнения в том, что вы божественны, но порою вам не хватает здравого смысла; простите еще раз и утешьтесь, ибо от этого вы еще прелестнее. Что, например, хотите сказать вы, упоминая о печати, которая должна быть прилична для вас и вам нравиться (счастливая печать!), и которую я должен для вас придумать? Если тут нет какого-нибудь скрытого смысла, то я не понимаю, чего вы от меня хотите. Требуете ли вы, чтобы я сочинил для вас девиз? Это было бы совсем во вкусе Нетти… Что ж, сохраните и впредь слова: не скоро, а здорово, лишь бы они не послужили девизом для вашего путешествия в Тригорское, и поговорим о другом… Вы утверждаете, что я не знаю вашего характера? Что мне за дело до вашего характера? Очень я о нем забочусь—и разве красивые женщины должны иметь характер? Самое существенное для них—глаза, зубы, руки и ноги (я прибавил бы сюда сердце, но ваша кузина слишком злоупотребляла этим словом); вы утверждаете, что вас легко знать,—то есть полюбить,—хотите вы сказать? Я того же мнения и сам служу доказательством его правильности; — я вел себя с вами, как ребенок 14 лет — это недостойно, но с тех пор как я больше не вижу вас, я мало-помалу приобретаю вновь утраченное сознание превосходства и пользуюсь им, чтобы бранить вас. Если мы когда-нибудь опять увидимся, обещайте мне… Нет, я не хочу ваших обещаний; и, кроме того, всякое письмо так холодно; мольба. посланная по почте, не имеет ни силы, ни чувства, а в отказе нет ни грации, ни сладострастия. Итак, до свидания, и поговорим о другом. Как поживает подагра вашего супруга? Надеюсь, что у него был хороший припадок через день после вашего приезда. Поделом ему! Если б вы знали, какое отвращение, смешанное с почтением, испытываю я к этому человеку! Божественная, во имя неба, сделайте так, чтобы он играл в карты и болел подагрой; подагра! это моя единственная надежда.

Перечитывая еще раз ваше письмо, я нахожу одно ужасное «если», которого сперва не заметил: если моя кузина (Анна Николаевна) останется в деревне, то я приеду нынче осенью и т.д. Во имя неба, пусть она останется! Постарайтесь занять ее, нет ничего легче. Прикажите какому-нибудь офицеру вашего гарнизона влюбиться в нее, а когда настанет время отъезда, сделайте ей неприятность, отбив ее вздыхателя; это еще легче. Но не показывайте ей ваших намерений; она способна из упрямства сделать как раз обратное тому, что нужно. Что вы сделали из вашего кузена? Расскажите мне, но откровенно. Отошлите его поскорее в университет; не знаю почему. но я не люблю этих студентов, совершенно так же, как г-н Керн. Весьма достойный человек этот г-н Керн, человек степенный, благоразумный и т.д. У него только один недостаток—он ваш муж. Как можно быть вашим мужем? Я не могу представить себе этого так же, как не могу представить себе рая…

Это было написано вчера. Сегодня почтовый день; не знаю почему, я забрал себе в голову, что получу письмо от вас; этого не случилось, и я в собачьем настроении, хотя это весьма несправедливо с моей стороны: я должен был бы быть признателен за прошлый раз, я это помню; но, что хотите, это так: Умоляю вас, божественная, снизойдите к моей слабости, пишите ко мне, любите меня, и я тогда постараюсь быть милым. Прощайте, дайте ручку».

Это письмо, второе из известных нам писем Пушкина к А. П. Керн, в действительности было по счету третьим. Между 1 и 14 августа он написал еще одно письмо, которое вложил по ошибке в пакет, предназначавшийся для Прасковьи Александровны. Та распечатала его, прочитала и нашла нужным уничтожить письмо, не показывая его племяннице. По этому поводу между обеими женщинами произошла ссора, дошедшая до открытого разрыва.

В двадцатых числах августа Пушкин получил новое послание от Анны Петровны и тотчас же ответил: «Вы несносны, я совсем собрался писать к вам о разных дурачествах, которые заставили бы вас помирать со смеху; и вот является ваше письмо, чтобы расстроить меня в самом разгаре моего воодушевления. Постарайтесь отделаться от этих спазм, которые делают вас такой интересной, но которые ни черта не стоят, предупреждаю вас об этом. Почему должен я все время бранить вас? Не следовало писать ко мне, если рука у вас на перевязи; какая бестолковая голова!

Скажите, однако, что он вам сделал, этот бедный муж? Уж не ревнует он случайно? Что ж! клянусь вам, он был бы в этом прав; вы не умеете или (что еще хуже) не хотите щадить людей. Красивая женщина вправе… иметь любовников. Боже мой, я не собираюсь проповедовать мораль, но все же должно выказывать уважение к мужу, иначе никто не захочет быть мужем. Не презирайте этого ремесла; оно необходимо по условиям света. Слушайте, я говорю вам от чистого сердца: на расстоянии 400 верст вы ухитрились возбудить мою ревность; что же было бы в четырех шагах? (Хотел бы я знать, почему двоюродный ваш братец выехал из Риги лишь 15 числа текущего месяца и почему его имя три раза оказалось на конце вашего пера в письме ко мне? Нельзя ли узнать это, не будучи нескромным?). Простите, божественная, если я так откровенно говорю с вами. Это доказательство моего истинного участия к вам; я вас люблю больше, нежели вы думаете. Постарайтесь же примириться хоть немного с этим проклятым г-ном Керном. Я хорошо понимаю, что это не великий гений, но, наконец, это все же и не совсем дурак. Кротость, кокетство (и прежде всего, во имя неба, отказы, отказы и отказы) бросят его к вашим ногам — место, которому я завидую от глубины души, но что делать. Я в отчаянии вследствие отъезда Анеты; что бы там ни было, вы безусловно должны приехать нынче осенью сюда или хоть в Псков. В виде предлога можно указать болезнь Анеты, как вы думаете? Отвечайте мне, умоляю, и ничего не говорите А. Вульфу. Вы приедете?—не правда ли?—до тех пор ничего не решайте относительно мужа. Вы молоды, вся ваша жизнь впереди, а он… Наконец, будьте уверены, что я не из тех, которые никогда не советуют прибегать к решительному образу действий; иногда это бывает необходимо, но сперва надобно все обсудить и не делать бесполезного шума.

Прощайте! Уже ночь, и ваш образ является мне, грустный и сладострастный; мне кажется, будто я вижу ваш взгляд, ваш полуоткрытый рот. Прощайте. Мне кажется, будто я у ног ваших, сжимаю их, чувствую ваши колени,—я отдал бы всю кровь мою за одну минуту такой действительности. Прощайте и верьте моему бреду; он смешон, но искренен» .

Несколько дней спустя Пушкин узнал, что одно из его писем было распечатано Прасковьей Александровной. Произошла ссора, после которой разгневанная П.А. Осипова возвращается обратно к себе в Тригорское, а А.П. Керн остается в Риге с мужем. 28-го августа Пушкин отправил к Анне Петровне два письма. Одно на имя самой Анны Петровны и другое якобы для Прасковьи Александровны. Но в действительности и второе письмо также предназначалось А. П. Керн. Пушкин был уверен, что Анна Петровна вскроет его и тем самым рассчитается со своей любопытной тетушкой, которая присвоила себе право надзора за ее перепиской.

«Вот письмо для вашей тетушки. Вы можете оставить его у себя, если случайно ее нет уже больше в Риге. Скажите, можно ли быть такой опрометчивой? Каким образом письмо, написанное к вам, попало в другие руки? Но так как это случилось, то поговорим о том, что нам делать.

Если ваш супруг вам слишком наскучил, бросьте его. Но знаете как? Вы оставляете там все семейство, вы берете почтовых лошадей по дороге на Остров и приезжаете… куда? В Тригорское? Ничего подобного: в Михайловское. Вот великолепный план, который уже в течение четверти часа дразнит мое воображение; можете ли вы себе представить, как буду я счастлив? Вы мне скажете: „А шум, а скандал?» Какого черта! Скандал будет уже налицо, лишь только вы оставите мужа; прочее ничего не значит или очень мало. Но согласитесь, что проект мой весьма романтический? Сходство характеров, ненависть к препятствиям, резко выраженный орган воровства и т.д., и т.д. Можете ли вы представить изумление вашей тетушки? Конечно, последует разрыв. Вы будете видеться с вашей кузиной тайком, и это сделает дружбу менее скучной, а когда умрет Керн, вы станете свободны, как воздух. Ну, что же вы об этом скажете? Не прав ли был я, когда говорил, что способен преподать совет внушительный и смелый! Поговорим серьезно, т.е. хладнокровно: увижу ли я вас? Мысль, что нет, заставляет меня содрогаться. Вы мне скажете: утешьтесь. Отлично! Но как? Влюбиться? Невозможно. Сперва надо забыть ваши спазмы.—Бежать за границу? удавиться? жениться? Со всем этим связаны большие затруднения, которые мне претят.—Да! а кстати, ваши письма,—каким образом я буду получать их? Ваша тетушка не хочет этой переписки, такой целомудренной, такой невинной (да и какой она может быть… на расстоянии 400 верст). Весьма возможно, что наши письма будут перехватываться, читаться, комментироваться и потом подвергаться торжественному сожжению. Постарайтесь изменить ваш почерк, и я посмотрю, что из этого выйдет. Но пишите мне, и много, вдоль и поперек, и по диагонали (геометрический термин). И прежде всего дайте мне надежду вновь вас увидеть. Если это невозможно, я в самом деле постараюсь влюбиться в кого-нибудь другого. Да, я забыл! Я написал Нетти письмо, очень нежное и очень смиренное. Я без ума от Нетти. Она наивна, а вы нет. Почему вы не наивны? Не правда ли, я гораздо любезнее по почте, нежели лицом к лицу? Ну так вот, если вы приедете, я обещаю быть чрезвычайно милым, я буду весел в понедельник, экзальтирован во вторник, нежен в среду, а в пятницу, субботу и воскресенье буду таков, как вам будет угодно, и всю неделю буду находиться у ног ваших. Прощайте!

Не распечатывайте прилагаемого письма. Это нехорошо. Ваша тетушка рассердится. Но подивитесь, как милосердный Бог все перепутал: г-жа О. распечатывает письмо, посланное к вам, вы распечатываете письмо к ней, я распечатываю письмо Нетти, и все мы находим кое-что для себя поучительное. Поистине это одно волшебство».

Само собой разумеется, что Анна Петровна немедленно распечатала прилагаемое письмо. И вот что она там прочитала.

Да, сударыня, да будет стыдно тому, кто об этом дурно подумает. Как злы люди, которые полагают, что переписка может повести к чему бы то ни было! Уж не по опыту ли они это знают? Но я их прощаю, сделайте то же самое и будем продолжать.

Ваше последнее письмо (писанное в полночь) очаровательно; я смеялся от всего сердца; но вы слишком суровы к вашей милой племяннице; правда, она опрометчива, но запаситесь терпением: еще десятка два лет, и она исправится, обещаю вам это. Что до ее кокетства, то вы совершенно правы, оно нестерпимо. Почему не довольствуется она тем, что имеет счастье нравиться повелителю господину Керну? Нет, ей нужно еще кружить голову вашему сыну, ее двоюродному брату. По прибытии в Тригорское ей приходит на ум пленить г-на Рокотова и меня; это не все: по прибытии в Ригу она видит в тамошней проклятой крепости проклятого арестанта; она становится кокетливым провидением этого негодного каторжника! Но и это еще не все: от вас я узнаю, что в дело замешано еще несколько мундиров! Нет, право, это слишком: г-н Рокотов узнает об этом, и мы осмотрим, что он скажет. Но, сударыня, неужели вы серьезно думаете, что она кокетничает с полнейшим равнодушием? Она говорит что нет; и мне хотелось бы этому верить; но еще более меня утешает то, что не у всех одна и та же манера ухаживать, и мне нужно лишь, чтобы все другие были почтительны, застенчивы и деликатны. Благодарю вас, сударыня, за то, что вы не передали моего письма; оно было слишком нежно, и при нынешних обстоятельствах это показалось бы смешно с моей стороны. Я напишу ей другое, с дерзостью, меня отличающей, и решительно порву с нею, да не скажут, что я старался внести смуту в семейные недра, что Ермолай Федорович имел право обвинять меня в отсутствии принципов и что его жена смеялась надо мной. Как мило с вашей стороны находить портрет схожим: „смела в поступках» и т.д. Не правда ли? Она опять говорит, что нет; но, конечно, я ей больше не верю. Прощайте сударыня, вашего возвращения я ожидаю с большим нетерпением; мы позлословим насчет северной Нетти, по поводу которой я всегда буду сожалеть, зачем я ее увидел, и еще более, зачем я… Простите это несколько слишком откровенное признание тому, который любит вас очень нежно, хотя и совершенно иначе».

В этом письме Пушкин вспомнил свою «северную» любовь, которая постоянно возникала перед его взором и будоражила подсознательное стремление к нежности, зафиксированное в детстве на образах сестры и няни. От этих волнующих его память романтических чувств поэт давно отказался. И через все письма поэта, если вы внимательно их читали, постоянно проходит одна мысль, одна идея, волнующая взбудораженный мозг Пушкина. Это мысль о «спасении» объекта своего страстного увлечения. Пушкин как бы убежден, что без него Анна Петровна может потерять свою нравственную опору и быстро опуститься до уровня женщины, которую передают из рук в руки первые встречные волокиты.

Психологически, как описывает это состояние Фрейд, мужчина спасает ее тем, что не оставляет ее. В выделенных курсивом строках постоянно звучит обеспокоенность тем, что любимая женщина подвергается опасности со стороны мужчин (Алексей Вульф, помещик Рокотов, уланы) из-за своей склонности к непостоянству и неверности, что было действительно свойственно Анне Керн. Ревнивые интонации Пушкина, моральные проповеди о любви и уважении к мужу, переходящие в предложение бросить все и приехать к нему в Михайловское, упреки в кокетстве — все это является выражением стремления влюбленного поэта «уберечь ее от опасности, охраняя ее добродетель и противодействуя ее дурным наклонностям».

Эти мотивы спасения любимой женщины являются необъемлемой частью сексуальной жизни невротиков. Они усиливают эротическое удовольствие, возбуждая фантазию подсознательно ощущаемой «эдиповой» ситуацией спасения матери от притязаний (вполне законных) отца.

Отправив эти письма в Ригу, Пушкин какое-то время спустя спохватился, что второе послание, предназначенное П.А. Осиповой, могло бы поссорить его с владелицей Тригорского. И он снова пишет мадам Керн: «Во имя неба, не посылайте г-же Осиповой письма, которое вы нашли у вас в пакете,— просил он 22 сентября.— Разве вы не видите, что оно было написано единственно для вашего поучения? Сохраните его для себя, или вы нас поссорите. Я взялся установить мир между вами, но готов впасть в отчаяние после ваших последних оплошностей… Кстати, вы мне клянетесь вашими великими богами, что ни с кем не кокетничаете, и в то же время говорите «ты» вашему кузену, вы ему говорите: я презираю твою мать, это ужасно; следовало сказать: вашу мать, и даже ничего не следовало говорить, ибо фраза произвела дьявольский эффект. Ревность в сторону, я советую вам прервать эту переписку, советую как друг, который вам истинно предан, без фраз и притворства. Я не понимаю, с какой целью вы кокетничаете с молодым студентом (который к тому же не поэт) на столь почтительном расстоянии. Когда он был около вас, я находил это вполне естественным, ибо надо быть рассудительным. Итак, решено! Не правда ли? Никакой переписки.—Я вам ручаюсь, что он останется по-прежнему влюбленным. Серьезно ли вы говорите, будто одобряете мой план? Аннета совсем перетрусила, а у меня голова закружилась от радости. Но я не верю в счастье, и это весьма простительно. Не хотите ли вы, ангел любви, переубедить душу, неверующую и увядшую? Но приезжайте, по крайней мере, в Псков; это будет вам легко. Мое сердце бьется, в глазах темнеет, я впадаю в истому при одной этой мысли. Не одна ли это пустая надежда, подобно стольким другим… Но к делу; прежде всего нужен предлог: болезнь Аннеты, что вы об этом скажете? Или не предпринять ли вам путешествие в Петербург… Вы меня известите, да? Не обманывайте меня, прекрасный ангел! Как я вам буду признателен, если смогу расстаться с жизнью, познав счастье! Не говорите мне о восхищении: это не то чувство. Говорите мне о любви: я ее жажду: но прежде всего не говорите мне о стихах… Ваш совет написать к его величеству тронул меня, как доказательство того, что вы думаете обо мне; благодарю на коленях, но не могу последовать этому совету. Надо, чтобы судьба определила дальнейшее; я не хочу в это вмешиваться… Надежда вновь увидеть вас прекрасной и юной только и дорога мне. Еще раз, не обманывайте меня.

Завтра день именин вашей тетушки; итак, я буду в Тригорском; ваша мысль выдать замуж Аннету, чтобы иметь приют, восхитительна, но я ничего не сказал ей об этом. Отвечайте, умоляю вас, по главным пунктам этого письма и я поверю, что мир еще стоит того, чтобы жить в нем».

Ко всем переживаниям поэта примешивается чувство ревности, постоянный спутник его сексуальных влечений. Постоянное упоминание об Алексее Вульфе — молодом и удачном сопернике болью отзывается в сердце Пушкина. Искренно переживаешь за поэта, когда думаешь, что письма его читались красавицей из тщеславия, а ласки свои, которых так бешено жаждал поэт, она расточала другому.

Вскоре в Тригорское вернулась П.А. Осипова, которая помирилась с Пушкиным, что вполне естественно для ее отношения к нему, и с Анной Керн, которая в начале октября вторично посетила свою тетку, на этот раз с мужем. Супруги Керн провели в Тригорском всего несколько дней и вернулись в Ригу.

А.П. Керн, видимо следуя совету Пушкина, хотела помириться с мужем. Но ей не удалось к этому себя принудить. Она настолько привыкла к свободной жизни и частой смене сексуальных партнеров, что роль послушной и верной супруги, да еще в провинциальном городе, вызывала у ней вполне сознательное чувство протеста. Она решила переехать в Петербург. «Уезжая из Риги,—рассказывает она,—я послала ему (Пушкину) последнее издание Байрона, о котором он так давно хлопотал, и получила еще письмо, чуть ли не самое любезное из всех прочих: так он был признателен за Байрона».

«Я совсем не ожидал, волшебница, что вы меня вспомните,— писал Пушкин в этом письме 8 декабря 1825 года.— Благодарю вас от всей глубины души. Байрон получил в глазах моих новое очарование; все его героини облекутся в моем воображении в черты, которые нельзя забыть. Я буду видеть вас в Гюльнаре и в Лейле. Идеал самого Байрона не может быть более божественным. Значит, как и прежде, судьба посылает вас, чтобы населить чарами мое одиночество. Вы ангел утешения, а я просто неблагодарный человек, так как продолжаю роптать. Вы отправляетесь в Петербург, и мое изгнание меня гнетет более, чем когда-либо. Быть может, перемена, имеющая совершиться, приблизит меня к вам, но не смею надеяться. Не будем верить надежде, это всего-навсего красивая женщина, которая обращается с нами, словно со старыми мужьями. Что поделывает ваш муж, мой кроткий ангел? Знаете ли вы, что с его чертами я воображаю себе врагов Байрона, в том числе и его жену». И далее:

Вновь беру перо, дабы сказать вам, что я у ног ваших, что молю вас, как всегда, что я вас порой ненавижу, что третьего дня я говорил о вас ужасные вещи, что я целую ваши прекрасные руки, целую вновь и вновь в ожидании лучшего, что я не могу больше, что вы божественны и т.д.»

Это, «чуть ли не самое любезное» и наименее чувственное, письмо оказалось, однако, самым последним из дошедших до нас. Разлука, заботы, новые увлечения загасили любовь, которая и существовала быть может только в воображении поэта. К первым месяцам 1826 года относится начало его романа с Анной Николаевной Вульф. А мадам Керн, поселившись в Петербурге, завязала тесную дружбу с Ольгой Сергеевной, любимой сестрой поэта. Многих мужчин она привлекала своим кокетством и чувственностью. У ее ног побывали и Лев, брат Пушкина, и его отец Сергей Львович, старый влюбчивый «селадон». Связь с Алексеем Вульфом продолжалась. Она стала постоянной гостьей в доме барона Дельвига, подружившись с его женой Софьей Михайловной, которая так же страстно желала интимных отношений с молодым Вульфом, постоянно ведя с ним любовную игру.

Сам будучи блудодеем, Пушкин воспринимал блудодейство женщин с какой-то горечью, хотя именно такие женщины могли удовлетворить его постоянно возбужденное состояние. Узнав об увлечениях мадам Керн, поэт в письмах своих довольно грубо и цинично отзывается о предмете своей недавней и такой «возвышенной», судя по приведенным выше письмам, страсти. «Что делает вавилонская блудница Анна Петровна?— ревниво спрашивал он Алексея Вульфа в мае 1826 года.—Говорят, что Болтин очень счастливо метал против почтенного Ермолая Федоровича. Мое дело сторона, но что же скажете вы?».

Да, любовь прошла безвозвратно и уступила место какому-то циничному раздражению. Поэт злился и на себя за неудавшийся роман, и на Анну Керн, меняющую объекты своих сексуальных предпочтений, за то, что по словам П.К. Губера, увидел гений чистой красоты во образе «вавилонской блудницы», насильно выданной за дивизионного генерала.. «Пленительный кумир был снова—в который раз—разоблачен и лишен окутывавшего его покрывала иллюзии, и за этим последним, как всегда, открылся безобразный призрак убогой действительности. Пушкин стыдился своего былого самообмана; впрочем, может быть, он был немножко сердит и на самое Анну Петровну, которая, такая сговорчивая с другими, отвергла его домогательства или если даже уступила им, то слишком поздно, когда рассеялся без остатка душный, сладкий туман страсти и уцелела одна только обнаженная, прозаическая похоть».

После своего возвращения из Михайловской ссылки, Пушкин встречался с Анной Керн в доме своего отца и у Дельвигов. Отношения их стали обычными, страстное чувство давно угасло. Имея ввиду дальнейшую жизнь Анны Петровны, прошедшую в окружении литературных и музыкальных знаменитостей России — Жуковского, Глинки, Веневитинова, Никитенко, ее муж, простой солдафон, писал в 1837 году, что жена его «предалась блудной жизни и, оставив его более десяти лет тому назад, увлеклась совершенно преступными страстями своими…»

6.

В ноябре 1825 года скончался император Александр I, сославший поэта на четыре года. В начале декабря Пушкин задумывает тайно съездить в Петербург, чтобы переговорить с друзьями и братом о своем положении ссыльного и о дальнейшей судьбе. 15 декабря приходит известие о восстании на сенатской площади. Пушкин находился в Тригорском, у П.А. Осиповой; он страшно побледнел и заговорил о тайном обществе. Все его друзья и знакомые: Пущин, Раевский, Михаил Орлов — муж Екатерины Раевской, Николай Тургенев, муж Марии Раевской — князь Сергей Волконский, Василий Давыдов — все они в большей или меньшей степени были декабристами, участниками Северного и Южного тайных обществ. Со свойственной ему решительностью поэт начал собираться в дорогу. Однако с резкой порывистостью желаний у Пушкина сочеталась и резкая переменчивость настроения. Вот и сейчас на пол дороге он изменил свое решение и вернулся в Михайловское. Необходимо было выждать и трезво оценить ситуацию. Он ничем не помог бы восставшим, а себя погубил бы. Пушкин принял правильное решение, говорящее о его зрелости и осторожности. Свободолюбивые идеи, волнующие молодого поэта, постепенно отошли на задний план. Вот и сейчас, когда восстание 14 декабря закончилось поражением и начались аресты Пушкин продолжал свою привычную жизнь.

Анна Николаевна Вульф.

В Татьянин день,12 января, справили именины Евпраксии Вульф. Снова веселые девушки, вино, смех, проказы. Женское общество постоянно влечет поэта. Роман с П.А. Осиповой себя постепенно изживает, беременная Ольга Калашникова уже не возбуждает поэта своей молодостью, свежестью и неопытностью. Жажда новых романов и разнообразных сексуальных удовольствий направляет внимание Пушкина на старшую дочь, Анну Николаевну, которая давно и страстно была влюблена в него. Он же поначалу увлекся немного безрасчетно и безоглядно полюбившей его Анной Николаевной.. Вот отрывок из письма Пушкина Анне Вульф, написанного в июле 1825 года. «Итак, вы уже в Риге? одерживаете ли победы? Скоро ли выйдете замуж? застали ли уланов? Сообщите мне обо всем этом подробнейшим образом, так как вы знаете, что несмотря на мои злые шутки, я близко принимаю к сердцу все, что вас касается… Что до нравоучений и советов, то вы их получите. Слушайте хорошенько: 1) ради бога, будьте легкомысленны только с вашими друзьями {мужеского рода), они воспользуются этим лишь для себя, между тем как подруги будут вредить вам… 2) носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо…» и все в таком же духе. Много иронии, холодного интереса, пустой вежливости, при полном отсутствии чувства, страсти или простого увлечения. Пушкин как-то со свойственной ему циничностью написал на Анну Вульф ироническое стихотворение:

Увы, напрасно деве гордой

Я предлагал свою любовь!

Ни наша жизнь, ни наша кровь

Ее души не тронет твердой!

Одним страданьем буду сыт,

И пусть мне сердце скорбь расколет.

Она на щепочку нассыт,

Но а понюхать не позволит.

В январе-феврале 1826 года завязался их роман, самый скучный и самый пошлый из всех, что были в жизни поэта. Ни романтического ореола, ни сексуальной привлекательности не было в этой сентиментальной, слезливой девушке. Пушкин всегда потешался над ней, хотя отношения их были дружескими. «Победа над ее беззащитным сердцем, — отмечает П.К. Губер, — не представляла для него никакого труда и даже не обещала триумфа его самолюбию. И все-таки он не счел нужным отказаться от этой победы. Это был как бы его реванш. Прекрасная и обольстительная А. П. Керн ускользнула от него. Зато бедная Анна Николаевна досталась ему в жертву. Кто знает, быть может, в своем незлобливом смирении она рада была, в конце концов, даже этой возможности».

Новое, пусть не такое бурное, как в случае с мадам Керн, чувство дало толику разнообразия скучающему Пушкину. О характере их отношений дает представление «Дневник» Алексея Вульфа, в особенности его сексуальная связь с Лизой Полторацкой. Развращение уже немолодой по понятиям того времени девушки ( Анна была ровесницей поэта), происходило одновременно с периодическими интимными контактами с ее матерью.

В феврале 1826 года Пушкин с Анной Николаевной и Прасковьей Александровной был в Пскове. Там они «совершенно помирились». Затем поэт уехал в Михайловское, а мать увезла Анну к тетке в имение Малинники Тверской губернии. Видимо, она догадалась о характера их отношений и решила держать дочь подальше от поэта. Из Малинников Анна Николаевна пишет Пушкину письма — задушевные, трогательные, говорящие о глубокой, страдальческой любви девушки к легкомысленному поэту:

«Вы должны быть теперь в Михайловском и уже давно—вот все, что я наверное знаю относительно вас. Я долго колебалась, написать ли к вам прежде получения письма от вас. Но так как размышление мне никогда ни к чему не служит, я кончила тем, что уступила желанию написать к вам. Но как начать и что я вам скажу? Я боюсь и не могу дать воли моему перу; Боже, почему я не уехала раньше, почему — но нет, мои сожаления ни к чему не послужат — они будут, быть может, лишь торжеством для вашего тщеславия; весьма возможно, что вы уже не помните последних дней, которые мы провели вместе… Знаете ли вы, что я плачу, когда пишу к вам? Это меня компрометирует, я это чувствую; но это сильнее меня; я не могу с собою сладить…

Анна Николаевна Вульф. Рисунок Пушкина

Вы видите, что вы сами во всем виноваты: должна ли я проклинать или благословлять Провидение, пославшее вас на моем пути в Тригорском? Если еще вы будете на меня сердиться за то, что я осталась здесь, вы будете чудовищем после этого—слышите, сударь? Я сделаю все возможное, чтобы не остаться, даю вам слово, и если не буду иметь успеха, верьте, что это будет не моя вина. Не думайте, однако, что я действую так потому, что у меня здесь никого нет; напротив: я нашла очаровательного кузена, который меня страстно любит и не желает ничего лучшего, как доказать это по вашему примеру, если бы я захотела. Это не улан, как, может быть, вы готовы предположить, но гвардейский офицер, очаровательный молодой человек, который ни с кем мне не изменяет; слышите ли? Он не может примириться с мыслью, что я провела столько времени с вами, таким страшным развратником. Но увы! я ничего не чувствую при его приближении: его присутствие не вызывает во мне никаких чувств. Я все время ожидаю письма от вас. Какой радостью это было бы для меня! Однако, я не смею просить вас об этом, я даже боюсь, что не смогу к вам писать, ибо не знаю, смогу ли скрывать свои письма от кузин, и затем что могла бы я вам сказать? Я предпочитаю совсем не получать от вас писем, нежели иметь подобные тем, которые вы писали в Ригу…»

Что это был за пример доказательства любви Пушкина к Анне Вульф, мы уже знаем из «Дневника» Алексея Вульфа, где он подробно рассказывает о своих сексуальных контактах с Лизой Полторацкой. Анна Николаевна простодушно пытается вызвать ревность у поэта, извещая его о пикантном предложении некоего гвардейского офицера. И дальше впадает в обиду из-за тона письма Пушкина, в котором она угадывала отсутствие любви к ней, любви романтической, всепоглощающей, страстной. Она не скрывает своих, не находящих у Пушкина отклика, чувств:

«Я говорю о вас как можно меньше, но я печальна и плачу, и однако это очень глупо, ибо я уверена, что, поскольку дело касается вас, вы думаете уже обо мне с величайшим равнодушием и, быть может, говорите про меня ужасные вещи, между тем как я!.. Прощайте, я вам делаю гримасу». Хочется отметить, что «роман» поэта с А.П. Керн, развивавшийся одновременно с его «романом» с Анною Николаевной, нимало не беспокоил последнюю, хотя она настороженно и ревниво относилась к другим женщинам — своей кузине Анне Ивановне Вульф (Нетти) и даже к матери своей, Прасковье Александровне.

«Вчера у меня была очень оживленная сцена с матерью по поводу моего отъезда. — пишет Анна Николаевна в марте 1826 года из Малинников. — Она сказала перед всеми моими родными, что решительно оставляет меня здесь, что я должна остаться и что она не может взять меня с собой, ибо, уезжая, все устроила так, чтобы оставить меня здесь. Если бы вы знали, как я опечалена. Я, право, думаю, подобно А. К., что она хочет одна покорить вас и оставляет меня здесь из ревности. Надеюсь, однако, что это продлится только до лета: тетя поедет тогда в Псков, и мы вернемся вместе с Нетти. Но сколько перемен может произойти до тех пор: быть может, вас простят, быть может, Нетти вас сделает совсем другим.—Очень непредусмотрительно будет с моей стороны вернуться с нею; я, однако, готова рисковать, и надеюсь, что у меня хватит самолюбия не жалеть о вас.—А. К. должна тоже приехать сюда; однако, между нами не будет соперничества, кажется, каждая довольна своим жребием. Это делает вам честь и доказывает нашу суетность и доверчивость. Евпраксия пишет мне, будто вы ей сказали, что забавлялись в Пскове—уж не со мною ли? что вы за человек тогда, и какой дурой была я! Боже, если я получу письмо от вас, как я буду довольна; не обманывайте меня, во имя неба, скажите, что вы меня совсем не любите, тогда, быть может, я буду спокойнее. Я взбешена на мать. Что за женщина, в самом деле! В конце концов, в этом вы тоже виноваты. Прощайте…»

Письма Анны Вульф замечательны не менее писем поэта к А. Керн по сильному порыву страсти, пронизывающей их, по искренности душевных переживаний, в которых таятся и ревность, и чувство неразделенной любви, и милые хитрости, которыми девушка хочет вернуть к себе потухший интерес поэта.

Однако Пушкин не торопится с ответом. Во второй половине марта Анна Николаевна написала ему вторично: «Если вы получили мое письмо, во имя неба разорвите его. Я стыжусь моего безумия; никогда я не посмею поднять глаза на вас, если вас вновь увижу. Мама уезжает завтра, а я остаюсь здесь до лета; так, по крайней мере, я надеюсь. Если вы не боитесь компрометировать меня в глазах сестры (как вы это делаете, судя по ее письму), я усиленно прошу вас не делать этого при маме. Сегодня она шутила над нашим прощанием в Пскове, которое она находит весьма нежным; он, говорит она, думал, что я ничего не замечаю (как вам это покажется?). В конце концов, вам нужно лишь проявить себя таким, каковы вы и есть на самом деле, чтобы разуверить ее и доказать, что вы даже не замечаете моего отсутствия. Какое наваждение околдовало меня! Как вы умеете притворяться! Я согласна с моими кузинами, что вы очень опасный человек, но постараюсь стать рассудительнее».

Несмотря на настойчивые просьбы, Пушкин письма не разорвал. Зато он, наконец-то, сочинил ответ, к сожалению не сохранившийся, и который вновь вызвал в сердце Анны Николаевны гамму страстных переживаний:

«Боже! какое чувство испытала я, читая ваше письмо, и как была бы я счастлива, если бы письмо сестры не примешало горечи в мою радость… Я была бы довольна вашим письмом, если бы не помнила, что вы писали такие же письма, и даже более нежные, в моем присутствии А. К., а также Нетти. Я не ревнива, верьте мне, если б я была ревнива, моя гордость скоро бы восторжествовала над чувством; и, однако, я не могу не сказать вам, как сильно меня оскорбляет ваше поведение». Бедная влюбленная девушка никак не могла понять, что Пушкин не был «джентльменом» по отношению к женщине. Зубоскалить, насмехаться, трезвонить об их чувствах к нему — все это было естественным для поэта. Хотя Анна Николаевна была одной из немногих, кто правильно понимала поэта и психологически верно оценивала его неэтичные поступки, и его волокитство; но понимание шло более от разума, а сердце говорило совсем другое:

Анна Николаевна Вульф. Рисунок Пушкина

«Ах, Пушкин, вы не стоите любви, и я была бы счастливее, если бы раньше оставила Тригорское, и если бы последнее время, которое я провела там с вами, могло изгладиться из моей памяти. Как вы не поняли, почему я не хотела получать от вас писем вроде тех, которые вы писали в Ригу. Этот слог, который задевал тогда только мое тщеславие, растерзал бы теперь мое сердце; тогдашний Пушкин не был для меня тем, к которому я пишу теперь. Разве вы не чувствуете этого различия? Это было бы очень унизительно для меня; я боюсь, что вы меня не любите так, как должны были бы любить, вы раздираете и раните сердце, цены которому не знаете; как бы я была счастлива, если бы обладала той холодностью, которую вы предполагаете во мне! Никогда в жизни я не переживала такого ужасного времени, как нынче; никогда я не чувствовала душевных страданий, подобных тем, которые я теперь испытала, тем более, что я должна скрывать все муки в моем сердце. Как я проклинала мою поездку сюда! Признаюсь, что последнее время, после писем Евпраксии, я хотела сделать все возможное, чтобы попытаться забыть вас, так как я очень на вас сердилась. Не беспокойтесь относительно кузена; моя холодность оттолкнула его и, кроме того, явился другой соискатель, с которым он не смеет мериться силами и которому вынужден уступить место: это Анреп, который провел здесь последние дни. Нужно признаться, что он очень красив и очень оригинален; я имела честь и счастье покорить его. О, что до него, то он вас даже превосходит, чему я никогда бы не могла поверить,—он идет к цели гигантскими шагами; судите сами: я думаю, что он превосходит вас даже в наглости. Мы много говорили о вас; он, к моему большому удивлению, повторил несколько ваших фраз, например, что я слишком умна, чтобы иметь предрассудки. Чуть ли не в первый день он хватает меня за руку и говорит, что имеет полное право поцеловать ее, так как я ему очень нравлюсь. Заметьте, сударь, прошу вас, что он не ухаживал и не ухаживает здесь ни за кем другим и не повторяет мне фраз, сказанных другой женщине; напротив, он ни о ком не заботится и следует за мной повсюду; уезжая, он сказал, что от меня зависит заставить его вернуться. Однако, не бойтесь: я ничего не чувствую по отношению к нему, он не произвел на меня никакого эффекта, тогда как одно воспоминание о вас меня волнует.

Мама обещала прислать за мною в июне, если тетя не приедет к нам летом. Должна ли я просить вас сделать все возможное, чтобы она сделала это поскорей? Я очень боюсь, что вы совсем не любите меня; вы чувствуете лишь преходящие желания, которые столько других испытывают не хуже вас.— Вы говорите, что ваше письмо пошло, потому что вы меня любите: какая нелепость! Особенно для поэта: что, как не чувство, делает нас красноречивыми…; Еще раз прощайте, я вам делаю гримасу, так как вы это любите. Когда мы увидимся? Я не буду жить до этой минуты».

Это письмо датировано 2 апреля. Следующее сохранившееся письмо Анны Николаевны относится уже ко 2 июня.

«Наконец я получила ваше письмо. Трейер сам мне принес его, и я не могла удержаться от восклицания, увидя, его. Как это вы мне не писали так долго? Почему вы не могли сделать этого скорее? Ваши вечные отговорки очень плохи. Все, что вы мне говорите об Анрепе, мне чрезвычайно не нравится и обижает меня двояким образом: во-первых, предположение, что он сделал что-то большее, кроме поцелуя руки, оскорбительно для меня с вашей стороны, а слова это все равно обижают меня в другом смысле. Я надеюсь. вы достаточно умны, чтобы почувствовать, что этим вы выказываете свое равнодушие ко всему, происшедшему между мною и им. Это не особенно мило. Я заметила, что он превосходит вас в смысле наглости не по его поведению со мной, но по его манере держаться со всеми и по его разговору в обществе…

Я нахожу, что А. К. очаровательна, несмотря на ее большой живот; это выражение вашей сестры. Вы знаете, что она осталась в Петербурге, чтобы родить, и затем предполагает приехать сюда…Пожалуйста, пишите ко мне почаще: ваши письма мое единственное утешение, вы знаете, я очень печальна. Как я желаю и как я боюсь возвращения в Тригорское! Но я предпочитаю ссориться с вами, чем оставаться здесь: здешние места очень несносны и, нужно признаться, что среди уланов Анреп лучше всех, и весь полк немного стоит, а здешний воздух совсем мне не полезен, так как я все время больна. Боже, когда я вас увижу!»

Пушкин равнодушно реагировал на сентиментальные послания Анны Николаевны, на ее сообщения об ухаживаниях некоего Анрепа, на ее бесконечные слезы, причитания, жалобы. Это и понятно. Сексуальное внимание поэта вновь привлекла повзрослевшая Нетти, чье имя ревниво упоминает его корреспондентка. Прошел год, как Пушкин увлекся красивой девушкой. И вот снова в отсутствие Прасковьи Александровны и ее дочери он пытается (а может и получается у него) пошалить с Нетти и привить ей любовь к тем сексуальным удовольствиям, которые доставляя не менее наслаждения, чем простой коитус, оставляли девушек нетронутыми. Во второй части «Дон-Жуанского списка» находятся сразу три Анны, героини его Тригорских романов: Анна Петровна Керн, Анна Николаевна и Анна Ивановна Вульф (Нетти).

Александра Ивановна Осипова. Рисунок Пушкина

Для поэта Тригорское становилось домом, в котором он старался полностью удовлетворить свою безмерную сексуальность. И не одна Анна Керн являлась предметом вожделения и обладания как для Пушкина, так и для его ученика-соперника по «амурным делам» Алексея Вульфа. В доме П. А. Осиповой вместе с ее детьми жила и росла ее падчерица, дочь ее второго мужа И. С. Осипова, Александра Ивановна. В семье звали ее и Алиной и Сашенькой. Когда в Тригорском появился Пушкин ей было двадцать лет, возраст самого расцвета. Пушкину она понравилась (как и остальные милые девушки) и был период, когда он усердно ухаживал за ней.

Александра Ивановна (Алина) была пылкой, романтически настроенной, артистической натурой с характером, странно сочетавшем бурную порывистость, импульсивность и явное умение обуздывать свои страсти. И как это ни странно, обычная интрижка вдохновила Пушкина на создание замечательного лирического произведения, в некотором роде шедевра стихотворного признания в любви. Оно так и называется «Признание».

Я вас люблю, хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

Но в этой глупости ужасной

У ваших ног я признаюсь.

Мне не к лицу и не по летам…

Пора, пора мне быть умней!

Но узнаю по всем приметам

Болезнь любви в душе моей.

Без вас мне скучно, я зеваю,

При вас мне грустно, я терплю;

И мочи нет, сказать желаю,

Мой ангел, как я вас люблю!

Когда я слышу из гостиной

Ваш легкий шаг и платья шум,

Иль голос девственный, невинный,

Я вдруг теряю весь свой ум.

Вы улыбнетесь — мне отрада;

Вы отвернетесь — мне тоска;

За день мучения — награда

Мне ваша бледная рука.

Когда за пяльцами прилежно

Сидите вы., склонясь небрежно,

Глаза и кудри опустя,

Я в умиленье, молча, нежно,

Любуясь вами, как дитя!

Сказать ли вам мое несчастье,

Мою ревнивую печаль,

Когда гулять, порой, в ненастье,

Вы собираетеся вдаль

И ваши слезы в одиночку,

И речи в уголку вдвоем.

И путешествие в Опочку,

И фортепьяно вечерком?

Алина! Сжальтесь надо мною,

Не смею требовать любви:

Быть может за грехи мои,

Мой ангел, я тебя не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Все может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня нетрудно!

Я сам обманываться рад!

Это стихотворение написано Пушкиным, уже два года проведшим в Михайловской ссылке. Это стихотворение наполнено целой гаммой разнообразных чувств.  Тут есть все: и напряженная, грустная нежность, и страстная потребность в любви, и ревность к счастливому сопернику, с которым Сашенька ведет «речи в уголку вдвоем», и в то же время стихотворение довольно шутливо по тону, несколько наигранно и легкомысленно, точно также как легкомыслен был и роман Сашеньки Осиповой и Саши Пушкина.

Анне Николаевне Вульф пришлось как-то жаловаться на воспитательную систему своей матери. Речь шла (в письме к сестре Евпраксии) о воспитании младших сестер, совсем молоденьких. «Как ей (т. е. матери) не стыдно и не совестно, право, их так воспитывать. Неужели ей мало, что наши все судьбы исковеркала. У нас, по крайней мере, был Пушкин, который был звездой добра и зла для Сашеньки (курсив мой — А.Л..». Эта не совсем ясная фраза говорит об огромном значении, которое имел Пушкин в жизни Сашеньки Осиповой.

Сексуальная жизнь Сашеньки, видимо, началась в Тригорском при общении с ее сводным братом Алексеем Вульфом. Потом вмешался Пушкин, который на короткое время отодвинул в сторону удачливого студента. Но так как последний бывал в Тригорском только на каникулах, поэт имел возможность включить импульсивную девушку в перечень своих любовных побед. Способная ученица, Сашенька переняла от поэта умение наслаждаться, которое вкупе с романтическими вздохами и «гуляньем под луной» сделало из нее страстную и влюбчивую женщину.

После отъезда поэта из Михайловского она завязала роман с Алексеем Вульфом, проводя время в «в спокойных наслаждениях». В середине декабря 1827 года они расстались. Вульф уехал на службу в Петербург. Новые петербургские увлечения, связь с Анной Керн, и, в особенности, роман с ее сестрой, Лизой Полторацкой, заставили его забыть о Сашеньке. Забыл о ней и Пушкин, как всегда ветреный, непостоянный и жаждущий новых удовольствий.

8.

Развлекаясь в Тригорском и в Михайловском, Пушкин, однако, взрослел умом, закалялся политически, созревал как поэт и драматург. В Михайловском был написан «Борис Годунов», создан практически весь «Евгений Онегин», написаны лучшие лирические стихотворения. Как ни переживал поэт свое заточение в глухом уголке Псковской губернии, как ни стремился всячески вырваться оттуда, однако можно полностью согласиться со словами его проницательного Арзрумского знакомого М.В. Юзефовича: «Эта высылка была для него несомненно благодетельна, удалив его от столичной пустой жизни и дав ему досуг и время войти в самого себя и довершить свое умственное и поэтическое развитие».

Расправа с декабристами сильно повлияла на состояние и мировоззрение поэта. Он уже не тот Пушкин, который бравировал антиправительственными лозунгами и вольнолюбивыми стихами. И если он и не смирился, то поумнел. «Каков бы ни был мой образ мыслей и политический и религиозный, — писал поэт В.А. Жуковскому в 1826 году, — я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить необходимости». А Вяземскому он откровенно признается: «Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков». Декабристов Пушкин назвал заговорщиками! Недаром в декабристских кругах не раз говорилось об опасности приема Пушкина в общество — что он «легкомыслен», чересчур общителен, к тому же находится под наблюдением властей. Вот известные строки И. Пущина:

«Я страдал за него, и, подчас, мне опять казалось, что, может быть, тайное общество сокровенным своим клеймом поможет ему повнимательней и построже взглянуть на самого себя, сделать некоторые изменения в ненормальном своем быту. Я знал, что он иногда  скорбел о своих промахах, обличал их в близких наших откровенных беседах, но, видно, не прошла еще пора кипучей его природе угомониться. Как ни вертел я все это в уме и сердце, кончил тем, что сознал себя не вправе действовать по личному шаткому воззрению, без полного убеждения в деле, ответственном пред целию самого союза».

Для декабристов (особенно для членов Южного общества) было характерно особенно строгое, пуританское воззрение на свою деятельность и нормы человеческой, гражданской этики. Их высокие «идеологические построения», вера в свое предназначение освободителей России от рабства и самодержавия — подразумевали также и стойкие моральные качества. Распущенность в быту, легкомыслие и фанфаронство, свойственное Пушкину, Дельвигу и другим членам «арзамасского братства», отрицательно оценивалось многими корифеями декабризма — Рылеевым, Муравьевым-Апостолом, Бестужевым-Рюминым — членами Верховной Думы Южного общества. Вот что вспоминал декабрист И.П. Горбачевский:

«… Нам от Верховной Думы было даже запрещено знакомиться с Александром Сергеевичем Пушкиным, когда он жил на Юге. И почему: прямо было сказано, что он по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни сделает донос тотчас правительству о существовании Тайного общества.. Мне рассказывали Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на Юге проделки, что уши и теперь краснеют». Горбачевский — декабрист редкой стойкости, честный и мужественный человек. При этом он ссылается на мнение повешенных — священные для «декабризма» имена. Несколько резкое высказывание; ведь Пушкин никогда не был подлецом, и все ошибки совершал по легкомыслию.

Годы ссылки и разгром декабрьского восстания немного отрезвили поэта, повернули его в русло лояльности существующей власти. Летом 1826 года он пишет покаянное письмо Николаю I, а на отдельном листе  заявляет: «Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь никаким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них». 10-го класса Александр Пушкин.

 
Главная     Предыдущая   Вверх   Следуюшая
 



Источник: www.englishpoetry.ru


Добавить комментарий